— Я тоже буду говорить по-русски, если вы ходить учиться. Я не хочу забывать. Вы знаете expression[43] «давай бог ноги»? — спросила мисс Фарнборо и засмеялась. — Запишите, это useful expression[44]. Мы с Машей из Россия «давай бог ноги»! Поезд в Гельсингфорс. The last train from hell[45]. Как селедки в бочку. Это означать, много людей. Write it down[46]. Это чудо, большевики отпустили поезд. В России хорошо, если граница близко. Полно солдатов. Their coats smelled like wet dogs[47]. Петроград — это кошмар. Все витрины разбили, все украли. Я видела. Старая женщина, похожа The Queen of Spades[48], работает как дворник. Шуба. Платок. Голову трясет. Руки замороженный. Идет снег, а она метет улицу. Где смысл? Приказ. «Кто не работает, тот не ест». Но тогда еще был милосердие. Наш привратник Василий. Большой, страшный, как в «Муму», вы читали? Нет?! — Она повернулась и крикнула в дом: — Маша, Тургенев, около кресло, пожалуйста, дай. Но Василий wasn't mute[49]. Appearance[50] в России часто ошибочна. Он нас спасал, прятал, в маленькой сторожка, otherwise[51] мы бы стали заморожены, убиты. Маша! Что так долго? Иди сюда, самовар стынет!
Флоренс заговорщически наклонилась ко мне:
— Я знаю про ее little flusk[52]. Это нехорошо. Университет не продолжала. Пошла в Orchard, официантка. Это протест? Зачем? Мои родители оставляли мне денег. Немного, но довольно. Маша — моя только семья. Танечка пропала. Ужасная трагедия. День ангела был вчера. Танечка и Маша есть twins[53]… двойные… Нет, как это? Близнецы. Как одно лицо. Сначала нельзя различать, только потом. Танечка, poor soul[54]… На вокзале такая была… Как я могла забывать это слово? Crowd[55]. Много людей сразу. Не помню слово. Маша, иди же сюда!
Маша вернулась из кухни с двумя тарелками: торт и бутерброды с огурцом.
— Мисс, Ханна так заслушалась, что не ест и не пьет. Нравится наш самовар? Я купила его на антикварном базаре, в Кембридже, перед Рождеством.
— Знаете, в России летом всегда чай в саду, помнишь, Маша? Начиная с праздник… Whitsun. Я стала совсем забывать… Маша, как это по-русски?
Маша быстро ответила:
— Троица…
— Конечно, конечно. Троица. Прекрасный праздник, совершенно pagan[56]. И очень странно, Ханна: десять веков христианствo, христианство, и вдруг паф-ф — ничего, красный флаг. На Невском я поднимала икону. Только кусок, под снегом, только глаз, полный grief… как это Маша?
— Скорби, — перевела Маша плоским голосом, мешая чай.
— Только глаз. Я храню. Симбол. Маша, душа моя, покажи.
Маша ушла в дом, вернулась и положила рядом с чашкой Ханны кусок дерева с нарисованным на нем совершенно живым глазом. Внимательным, древним, библейским. Вспомнился детский кошмар: глаз деда Аарона стекал по щеке и смотрел, точно как этот…
— Сотни годов, и паф-ф — все кончилось. Очень быстро.
Она неожиданно, резко, энергично взмахнула руками:
— Я думаю: возможно так у нас? Не знаю. В вокзал нас Василий привез, на телега, under hay[57]. Страшно на улице. Словно all decent people[58] сразу превратились в разбойники. Нет закона. Нет полиция. Так страшно… мужской violence[59]. Нас наряжали как из деревни, жена Василия платки давала, как ее имя? Не помню.
Маша пила чай и невозмутимо смотрела на пруд.
— В Петрограде мертвые люди на улице. Около канала сестра милосердия, на снеге кровь. Raped[60], murdered[61]. You can't start new happy world with murders[62]. Я прочитывала книгу. И там сказали, bolsheviks похожи на… как называется этот insect[63]? …Mantis… подождите, сейчас вспомню…
— Богомол, — помогла Маша.
— Да, богомол, female bogomol! Мать жевала своих детей. Дети должны «давать бог ноги». Или стать как зеленый лист. Invisible[64]. Значит, если не как зеленый лист, смерть. Все должны быть как лист, чтобы мать не жевала, and to pass this ability to conform to the next generation, a matter of survival[65]. Это Дарвин. Душа моя, не надо приехать в Россию…
Я, наконец, не выдержала и разразилась запальчивой речью о том, что сейчас все не так, что это совсем другая страна и другие большевики, что социализм победил, что нет больше никакой крови, что свободные люди строят там новый мир.
Мисс Фарнборо внимательно и грустно посмотрела на меня как на человека, который сошел с ума.
— Да, новый мир, — сказала Флоренс со вздохом. — I have seen their beginnings. I don't believe they can change. In their brave new world of no mercy there will always be blood. And fear[66]… Машенька, I would like to lie down[67].
Я встала.
— Мне нужно идти. Спасибо за чай.
— Нет-нет, пожалуйста, не идите, — замахала руками Флоренс. — Пожалуйста, остайтесь. Простите, душа моя. Я старая. Мало понимаю. Говорите без мне.
Я не хотела уходить без того, чтобы разговором с Машей не развеять тягостное ощущение.
