Читаем Луша онлайн бесплатно
Звуки доносились до ушей Тани глухо, как будто голову закутали одеялом.
— …это теперь улика… конфискована… судить на общем собрании… исключить из рядов… …в то время, когда вся страна… коммунизм… товарищ Сталин… в наших рядах… выведем на чистую воду… как бешеных собак…
Все пропало. На нее будут устремлены сотни глаз товарищей (и Колькины!), наполненные справедливой ненавистью.
— Зоенька, тише, ну пожалуйста, не говори никому! Ну пожалуйста, Зоенька, хочешь я на колени встану! Зоенька, любименькая, хорошая, ну прости! Это не моя фотография, я даже не знаю, кто на ней. Она просто краси-и-ивая, я ее на полу нашла.
— Нет, милая, так легко ты не отделаешься. Всех своих сообщников назовешь. И не мне, а там, где следует. Я сейчас всех на ноги подниму!
Таня почувствовала, что по озябшим ногам в валенки побежал горячий, вонючий… испуг. Зоя брезгливо сморщилась.
— Зоенька, у меня живот… схватило. Я ее выброшу, хочешь, в уборную выброшу? На твоих глазах… Вот!
Таня вырвала у Зои фотографию и, не помня как, выскочила из двери в одной рубашке, уронив одеяло, в которое куталась. Зоя бросилась за ней по узкой тропке между высокими сугробами, выше их роста. Поверх рубашки на Зое была какая-то кофта. От них шел пар, мороз стоял такой, что снег не просто скрипел — визжал, но Таня неслась к уборным в конце тропки, ничего не слыша и ничего, кроме ужаса, не чувствуя.
— А ну стой, слышишь, стой, Речная, отдай улику! — гналась за ней Зоя.
Во время борьбы в дверях сортира Таня поскользнулась на зловонных наледях, падая распахнула спиной дверь, и ее вынесло, вышвырнуло на затоптанный снег. Она все сжимала карточку. Уже на снегу, ударила дверь валенком. Дверь захлопнулась. Щеколда сама упала в паз. Запирались детдомовские сортиры снаружи, чтобы воспитатели могли проверять, не курит ли кто, и чтобы двери не распахивал ветер. Зоя, запертая внутри, стала бешено колотить в дверь, а Таня понеслась по морозу обратно в детдом.
Зоя колотила и колотила…
Обделавшаяся от страха, вонючая Танька, зажимая руками уши и трясясь от озноба под одеялом, не понимала, почему никто не слышит оглушительного грохота и криков. Ведь не было в мире громче звука. Больше всего на свете она хотела, чтобы смертельно опасную Зою никто не услышал и чтобы она никогда, никогда не смогла выйти из сортира. Если Зоя замерзнет, никто ни о чем не узнает. Тогда Таню не увезут в горбатой машине, не расстреляют, никто не узнает, что она — предатель!
Измятую, но спасенную карточку Таня, забежав в вестибюль, первым делом опять вернула в свой тайник. Еле попала в паз: окоченевшие руки ходуном ходили.
Постепенно стук и вопли становились все дальше, слабее…
Таня медленно проваливалась в сон…
Бешено выла и рвалась с цепи во дворе большая трехногая дворняга Мальва, но двойные рамы с межрамьем, переложенным тряпками и ватином, плохо пропускали звуки. Светлели окна, густо расписанные морозным узором.
Утром мертвую Зойку сторож принес в вестибюль, и, не зная, что делать, кричал и звал всех. Опустил ее страшную, замороженную, скрюченную на пол с деревянным стуком, как вязанку дров, прямо у подножия товарища Сталина, и все причитал: «Ах ты господи, ах ты господи!»
И трехногая Мальва в открытую дверь внеслась, замельтешила, заскулила и стала облизывать открытые, в инее, мертвые глаза Зойкины горячим красным языком. А потом задрала голову — морда узкая, глаза навыкате — увидела дрожащую Таньку на верху лестницы и, не отрывая от нее выпученных глаз, зло, скорбно завыла, указывая на нее мордой, пока весь детдом сбегался на крик сторожа.
Стоявшая наверху Таня похолодела от ужаса. Понимала: Мальва все знает, не простит. И не могла двинуться с места, как в страшном сне. А Мальва выла и выла, пока сторож ее не шуганул.
Танька бросилась в спальню, накрылась подушкой, а ночью у нее поднялся такой жар, что она впала в горячее, сухое беспамятство.
…Словно не вода лилась сейчас Татьяне на голову, а память. Лилась и стекала вниз, уходя в землю через ржавый, проеденный хлоркой слив.
Под душем Татьяна вспоминала разговор с доктором Мунком и думала: проговорилась она все-таки вчера или нет?
Закрыла глаза и решила стоять под теплыми струями, пока ее не хватятся и не погонят обратно в палату.
В 1948 году Николай уже работал в авторемонтных мастерских слесарем. Жил пока в теплушке, которую сняли с рельсов, пробили окна и превратили в общежитие.
Татьяна доучивалась последний год. Училась из рук вон плохо и большую часть времени проводила помогая на кухне доброй поварихе Марьмихалне, к которой очень привязалась.
В родной детдом Николай все равно наведывался каждую неделю. Директор Пал Кузьмич, большой энтузиаст автомобилей, раздобыл где-то вдрызг разбитый армейский «козлик», который стоял во дворе под дровяным навесом, и с Николаем они бесконечно его чинили, произнося всякие красивые и непонятные слова: «кардан», «карбюратор», «цилиндр». Колька курил с Пал Кузьмичем папиросы, не скрываясь, как взрослый.
Все знали, что ходит Колька в детдом повидаться со своей заневестившейся Танькой.
