Читаем Уилли онлайн бесплатно
Георгий Розанов вспоминал о еще одном благородном поступке писателя, когда он лечил его от переутомления. Увидев Моэма облаченным в вечерний костюм, в котором тот собирался на обед, Розанов запротестовал: «Я всячески поддерживаю ваши силы, а вы делаете все, чтобы убить себя». Словно пристыженный мальчишка, Моэм отвечал что он не может последовать его совету: один русский князь, не раз гостивший у него на вилле, пригласил его на обед и он, боясь того обидеть, не мог не принять приглашения. «Да это самоубийственно!», — настаивал Розанов, но Моэм, несмотря на протесты врача, отправился на обед.
Это проявление чуткости по отношению к другим проявилось во время первого показа художником Сазерлендом законченного портрета Черчилля. За день до выставки картины художник пригласил к себе в студию жену изображенного на полотне английского премьера, а также Моэма, чтобы тот помог сгладить вспышку гнева, которая, как полагал художник, неизбежно последует за показом. Моэм согласился сопровождать миссис Черчилль в студию и помог художнику преодолеть неловкость, испытываемую им при демонстрации вызвавшего большие споры полотна. Когда, как показалось, супруга премьера осталась довольна портретом, Моэм подал знак художнику, что все прошло хорошо. Правда, сам Черчилль отнесся к своему портрету резко отрицательно, и его жена в конце концов уничтожила его.
Однако Моэм проявлял не только эти мелкие жесты внимательности и помощи. Утверждение Робина Моэма о том, что временами его дядюшка мог быть «до смешного расточительным» при выполнении обращенных к нему просьб о помощи, звучит, правда, несколько неправдоподобно, но порой писатель был щедр к тем, кто действительно испытывал большую нужду. В 1954 году он передал 100 фунтов незнакомцу, которого видел первый раз в жизни. Когда после смерти Айвора Бэка в 1951 году жена последнего оказалась в стесненных обстоятельствах, Моэм выписал ей чек. Позднее он предложил ей продать все имеющиеся у нее книги с его дарственными надписями, чтобы выручить хоть какие-нибудь деньги. Вплоть до конца жизни он продолжал оплачивать все расходы, связанные с ее пребыванием на мысе Ферра; причем миссис Бэк была не единственным человеком, которому он оказывал помощь в 50-е годы.
Моэм проявил особую заботу к молодым и неустроенным. Характерным в этом отношении является щедрость, проявленная им к английскому писателю Джорджу Буллоку. Хотя Моэма возмущал пацифизм Буллока и его друга Раймонда Марриота в начале второй мировой войны, он продолжал встречаться с ним и отправлял тому посылки и подарки из Америки. Когда во время войны состояние страдавшего от туберкулеза Буллока ухудшилось и ни он, ни его родители из простых рабочих не могли оплатить его лечение, Моэм предоставил ему средства, чтобы тот мог отправиться в Швейцарию и лечиться там в течение нескольких месяцев.
За десять лет Моэм передал Буллоку 2500 фунтов. По словам Марриота, в какой-то момент Моэм решил, что он сделал много для Буллока и прекратил помощь. Это решение перестать помогать коллеге по перу, безусловно, явилось следствием охватившего писателя в последние десять лет жизни страха лишиться средств. Конечно, Марриот прав, утверждая, что резкое прекращение помощи как раз в тот момент, когда Буллок умирал, свидетельствовало о жестокосердии писателя. Однако этот шаг следует рассматривать в свете помощи, оказываемой в течение двадцати лет молодому человеку, которому Моэм не был ничем обязан и отношения с которым были с его стороны совершенно бескорыстными.
В 1960 году Дерек Пэтмор писал: «Всякий раз, когда я встречался с ним [Моэмом] в последние годы, меня поражало проявление им доброго участия, — хотя и несколько отрешенного, — в судьбе окружающих его людей». Этель Барримор в своей автобиографии отмечала, что «он [Моэм] стал более добрым человеком, чем в те годы, когда я познакомилась с ним».
Очевидно, спокойствие в душе писателя в тот период объяснялось хорошим состоянием его здоровья и обретением им житейской мудрости. Душевному покою писателя в этот период способствовало пребывание рядом любимого спутника. «В течение тридцати лет, — признавался Моэм в 1962 году, — рядом со мной находился человек, дружбы с которым я не заслужил и который принес в жертву свою жизнь, чтобы скрасить мое одиночество, лечить мои недуги, защищать меня от посягательств на мое одиночество, которое моя слава — или, если хотите, моя дурная слава — принесла мне, отвечать на приходившие ко мне бесчисленные письма и помогать мне провести оставшиеся годы жизни в обстановке человеческой теплоты и заботы». Эти добрые слова, сказанные человеком, которого отличала сдержанность в выражении своих чувств на людях, лишь частично отражают роль, которую Алан Серл играл в жизни Моэма в последние двадцать лет его жизни.
