Читаем Томас-Бард онлайн бесплатно
— Уговор есть уговор. Ты будешь моим семь лет. Сейчас я сяду на коня, а ты — у меня за спиной, — сказала королева. — Или останешься тут, на холме, провожать меня взглядом. Но так или иначе ты будешь моим. О чем бы ты ни молил, знай: я жалею тебя и потому беру с собой, а не бросаю здесь. Служба тебе будет не в тягость.
Семь лет…
Легко, как мелодия взлетает вверх, взлетела она в седло. Я не мог отвести от нее глаз — таким чудом и светом виделась она мне даже в обрамлении яркой прелести мира. Она казалась чем-то большим, чем мир, и чем-то меньшим: неразгаданной загадкой, нераскрытой тайной. Она отступила всего на шаг-другой, а у меня в груди что-то рванулось ей вслед. Я не в силах был отпустить ее. Я знал, мне есть ради чего остаться, но остаться не могу. Я знал, мне есть с кем проститься, но не хотел ни с кем говорить. Дрожащими руками я поправил одежду. Потом взял руку королевы, холодную, сильную руку, и вскочил на коня у нее за спиной.
Скакун сделал шаг, другой, а потом помчался словно ураган. Ветер ревел у меня в ушах, на глаза наворачивались слезы. Все вокруг расплывалось как в тумане, оно и к лучшему — я не видел знакомые края и тех, кого покидал. Королева держалась в седле уверенно и была вся как натянутая тетива, как юная охотница, и я преисполнился гордости: оказывается, принадлежать госпоже — вовсе не в тягость.
Долго ли продолжалась бешеная скачка, не знаю. Вскоре стемнело, словно мы обогнали само солнце. Настал миг, когда в кромешной тьме уже не было слышно ни звука. Потом я различил, как копыта скакуна мерно плещутся по воде.
Впервые с тех пор, как мы тронулись в путь, королева заговорила:
— Ты промочишь ноги, Томас. Но это не беда.
В то же мгновение что-то теплое коснулось моих ступней. В жизни бы не подумал, что это вода — так ласково она поднималась все выше и выше и вот уже дошла мне до колен. Конь размеренно шел вперед и, казалось, безо всякого труда отыскивал дорогу во мраке. А я и ехал верхом, и плыл в теплой воде, словно во сне, не чувствуя ни холода, ни сырости. Гулкое эхо подсказывало, что над нами своды пещеры, а под ногами — подземная река. Я дивился теплой ласке ее струй: все горные реки и ручьи, какие встречались мне в странствиях, неизменно были студеными как лед. Я припал щекой к плечу королевы и покрепче обнял ее. О, упругость этого стройного тела, о, быстрые воды подземной реки… Копыта коня выбивали по каменному руслу мерную дробь, похожую на стук сердца. А наши сердца стучали приглушенно, и стук этот походил на отдаленный гул океана, какой слышишь, если приложить к уху морскую раковину. Не знаю, спал я или бодрствовал в этой кромешной тьме, но мнилось мне, я слышу песни, колыбельные, которые уже слышал давным-давно… А когда попытался вслушаться в них, они потонули в ревущем гуле воды.
Во рту у меня пересохло, горло так и горело, словно я кричал и кричал без устали.
— Ты пел чудесно, Томас, — сказала королева. — Как хорошо, что ты вспомнил те песни, которые слышал еще под сердцем у матери. А теперь простись с солнцем, луной и с листвой на ветвях. Мы миновали границу Срединных земель.
Скакун двинулся в гору. Воды подземной реки отхлынули. Вокруг зародилось слабое мерцание — так занимается серый рассвет, но нет, слабее, тусклее. Ноги у меня промокли в водах подземной реки, но теперь, когда забрезжил рассвет, я увидел, что влага эта непрозрачна, густа и темна, и падает на пыльную землю тяжелыми алыми каплями.
— Кровь! — хрипло вскрикнул я.
— Земле не удержать всей крови, которую на нее проливают. Вот и родился кровавый подземный поток. Мы миновали его, вскоре и ты очистишься.
С ног моих стекала кровь, которую проливали в битвах, и та, что была пролита в родах и с утратой девства; капельки крови, которые проступали на уколотых пальцах детишек, давших клятву кровной дружбы, и кровь из ран повздоривших братьев; кровь жертв, умерщвленных грабителями ради золота, и кровь из ссадин, нанесенных путнику случайной колючкой в летних полях… Я услышал собственный крик — так пронзительно кричит новорожденный, который только пришел в этот мир, а не умирающий, что покидает его. Я изнемогал от нестерпимой жажды. Я теснее прижался к королеве и ощутил, как соленые слезы стекают у меня по щекам и жгут мне губы.
— Взгляни.
Мы очутились на огромной равнине. Она простиралась сколько хватало глаз, серая, сплошь серая, здесь были все переливы серого, от темного, как ночная тень, до жемчужного пасмурного неба — и оно непроницаемой пеленой нависало над нами.
— Где мы? — прошептал я, едва разлепив сухие губы.
— Нигде.
Эльфийская королева пришпорила скакуна и снова пустила его в галоп. Мимо неслась пустыня, милю за милей, ничуть не меняясь. Вдруг скакун весь подобрался и взмыл в воздух таким гигантским скачком, какой не по силам обыкновенному коню. Мы летели и летели, пока, наконец, мягко и беззвучно не опустились на землю, но уже не в пески пустыни.
