Читаем Рок онлайн бесплатно
Иван Егоров обычно парковал машину среди автобусов, у которых на обочине сквера была поворотная стоянка. Там машина банкира и парковалась. Разворачиваться было удобно, а можно было сразу вперед рвануть. Водитель Ивана был обучен на удёр, что ли, на прорыв, на отрыв. Власть денежная должна быть предусмотрительной. Властвуют-то властвуют банкиры, но с оглядкой. Но разве это власть, если все время с оглядкой жить?
Ивана еще не было, его машина «мерседес-600» — предел умный гонора! — не красовалась еще среди мятых китовых туш автобусов. Да и обычай у Ивана Егорова был прикатывать в самый последний миг. Расписан на миги был график этого знаменитого человека. И «мерседес» у него был узнаваемый на Москве. Ярко-вишневый, самой последней модели. Такой еще был разве что у Бурбулиса. Не теперь, раньше, в пору его фавора. Стремительно отмелькивали судьбы. Вчера в фаворе, сегодня чуть ли не в позоре. Демократия, но с исконным от царских времен российским фаворитизмом. Забавно. А забавно ли? Речь идет о России.
Прошел мимо Баумана, направляясь к собору. Когда он сюда раньше установленного времени приезжал, всегда в храм заглядывал. К вере вдруг толкнулся с недавних пор. Да и вспомнил, что и прежде, не заглядывал во храмы, чтобы помолиться, но на купола с крестами, таясь, крестился, да и бабушка крестила его, было это. Раньше скрывал, что крещен, ныне об этом факте своего младенчества нет-нет и поминал. А вот друг-банкир в собор ни разу не зашел. Он умел быть прямым. Он к Богу не кинулся, посчитав это всего лишь выгодной модой. И он в лицо смеялся всем этим «свежеверам», со свечами стоящим ныне в Елоховском, неумело, робковато поводившим рукой, — не запомнили еще, к какому плечу сперва у православных персты прикладывают.
Да, вот он, Николай Бауман. А не свезут ли его скоро на те же задворки, куда кинули «железного» Феликса? Может, и оставят. Он не был шибко приметен, рано убили его. Вдруг померещилось, когда вглядывался в молодого человека из бронзы, что тот ожил, и померещилось, что двинулся куда-то, что под знаменем алым пошел, пошел куда-то. А куда? И народ вокруг него толпился и шли все вместе, выделив упрямые глаза. Куда? Вдруг померещилось — только во сне такое возможно, а не в трезвой ясности, в которой пребывал, — что рядом с Бауманом идут Лефорт в кружевах, в слегка сбившемся пышном парике на коротких в рыжину волосах, и Анна Монс в капюшоне, кокетливом, с оборочками. Твердоликая, милоликая Анна Монс. Странно только, что кружевной Лефорт был до оторопи похож на кого-то из нынешних властителей, телемелькателей. И Анна Монс, и она была какой-то из телевизора красавицей, нет, даже более того — была первой дамой из первого ряда, придворной, так сказать, дамой сегодняшних времен. Почти вспомнилось. И этот, в рыжину под париком, почти вспомнился. И дело тут было не во внешнем сходстве, которое было разительным, а дело было в сходстве исторических обязанностей, которые исполняли, играли эти люди в истории России. Просто, тогда когда-то пьеса ставилась в одних декорациях и одеждах, а ныне — в других. Но пьеса была все той же, того же режиссера.
Но прочь из глаз это шествие, наплывом идущее, когда сдвигаются времена! Нынешний день в глаза вступил и страхом охолодил. Зачем зван? Почему такая срочность, конспиративность?
Вошел в храм. Тут сейчас полы мыли после утренней службы. Сухонький попик, строголикий, в высоких галошах стародавних, с подоткнутой под кушак рясой управлял мойщицами. Указывал им сохлой зоркой рукой на не мокрые еще углы. Пяток женщин в темных халатах, в темных платках, надвинутых по-монашески на брови, споро работали, не разгибаясь, не переговариваясь. Они служили работой, как если бы молились.
В соборе было тесно от пышного златого иконостаса, собор был главным в Москве, здесь патриарх частенько свои витые свечи проносил, заученно ступая, будто по сцене Большого театра, в «Борисе Годунове». А тут и был большой театр, великолепие тут самоцельно обосновалось, столь явно чуждое в служении Богу. Так ли надо к Богу молитву обращать? Вот когда монашки в серых халатах мыли пол, они все еще домывали, — вот тогда тут служили Богу. Он оглянулся на монашек-служек, на их красные руки мелькавшие.
Но это была подробность боковая, у стен что-то сотворялось. А в центре храма царила великолепность. И в этой великолепности, как некогда, в пору великого князя Сергея Александровича, генерал-губернатора Москвы, убитого фанатиком Каляевым, частенько бывали нынешние правители, те самые, что нетвердо знали, к какому сперва плечу персты подносить. Но притихали здесь, веря, что вступили в веру. В какую?! Одни верили в веру, когда надо было убивать Николая Баумана, другие верили в веру, когда нужно им было разорвать на части бомбой князя-губернатора. Фанатики это сотворяли? Но они считали, что верят, во что-то там верят.
