Читаем Рок онлайн бесплатно

Принимая предложение издательства участвовать в серии «Криминальный сюжет» своим сборником, я решил включить в него две новые повести. Новые — потому что недавно написал их, в нынешнюю Эпоху, которую пишу с большой буквы уже потому лишь, что эта Эпоха весьма знаменательна в многовековой истории России. Но повести новые и своими сюжетами. Еще недавно никто из пишущих и помыслить не мог бы, что такие вот истории возможны в нашей жизни, что криминал стал не фактом вымысла, а фактом жизни людей, народа, страны. Разговоры об острых сюжетах в книжках пора кончать, ибо начались острые и острейшие сюжеты в самой жизни нашей. Их я и излагаю, эти криминальные, острые, но вполне современные и жизненные сюжеты в своих повестях «ШЕЛЬФ» и «РОК».

Повесть «РОК» вышла совсем недавно, в этом году, еще ни разу не выходила в сборниках. Эта повесть и не острая даже, а похожая на скальпель хирурга. Кстати, и рассказываю я в ней о делах сурово-трагичных, когда страна напряглась предельно, зная, что лег под нож хирурга Президент России. Кто с каким чувством жил в своем напряжении, — про это и повесть.

В повести «ШЕЛЬФ» я рассказываю о подвиге недавних «Альфовцев», о «четырех костылях», друзьях по Афгану, которые своим ходом, так сказать, спасают от разграбления новые нефтяные и газовые месторождения на Каспии. «Шельф» — это место, где может быть газ и нефть, но тогда это место в цене золотоносной жилы. И на такую «жилу» много сразу находится «прихватизаторов». Мои «четыре костыля» с этой публикой начинают неравный бой. Но бой, где на умелого можно ставить, ибо смелый и умелый — это и есть «альфовец».

Эти повести слагают, как я думаю, книгу, во многом единую по сути сюжетов, по времени событий, по ярости накала этих событий наших дней, роковых для ее героев и страны, где они живут и действуют. Вот почему общим названием для сборника и стала повесть «Рок»…

Бывают такие сны, будто не сон, а явь, но такая, что просыпаешься как от кошмара. В страх вгоняет явь. Сигналит об опасности, устрашает душу. Больнее боли, страшнее страха, когда душа оробела. А приснилось о чем-то, и не понять, о чем.

Сослуживцы вот встретили его без должного, обычного почтения. Равнодушно, чуть ли не пренебрежительно. А он был начальником у них, не привык к подобному равнодушию и даже затаенной враждебности. Что так?

Еще во сне пребывая, но уже и в явь вступив, приехал в свое управление, в здание с новосверкающим подъездом. Уже наяву живя, но как бы и во сне пребывая, почувствовал, что да, это так, его встречают без должного почтения. Вахтер, человек обычно приветливый до льстивости, сухо кивнул. Охранники в камуфляже как-то небрежно отвернулись, с пустыми были глазами. Не полагалось им быть с пустыми глазами. Их за зоркость брали.

Сон перетек в тревожную действительность. Что стряслось? Спросить было некого. В воздухе воцарилось чиновное умолчание. Он сам все должен был знать, если он действительно начальник, обладает начальственной осведомленностью. Тревога, тревога, да еще и с каким-то, в неприязнь, душком жила в его конторе.

Лето в конце, хотя по календарю начало осени, но тепло еще, самая пора ехать куда-то к еще большему теплу, — он уже прикинул с женой, куда рвануть, сложили почти чемоданы. И вот, а тут…

В кабинете его было просторно, было дорогостоюшим все. Цветы всегда были на столе. Каждый день наново утверждал себя наборчик из цветов, почтительными руками секретарш сотворяемый. Сегодня, когда глянул на цветы, понял, что это вчерашний букетик стоит, привяли цветочки. Эта малость, ведь малость, напугала. Сон сгинул, сон жил в нем.

Зазвонил телефон. Тот аппарат подал голос, который всегда важную весть приносит, часто недобрую, редко, когда со знаком плюс. Судьбоносный голос. Аппарат именовался «вертушкой». Еще даже герб Советского Союза был на диске. В те времена недавние, когда герб пребывал во власти, он, Юрий Забелин, был совсем почти никем. А теперь — «вертушка» эта была у него в ряду прочих аппаратов, подтверждая его, Юрия Николаевича Забелина, полномочия.

— «Вертушка», что тебе? — вслух спросил он досадливо. И взял трубку стародавней тяжести. Теперь по «сотовому» весть могла поступить судьбоносная. Теперь не «вертушка» вертела судьбами. И все же, этот герб, эта тяжесть литой трубки, эта ворчливая незвонкость звона, — а все же вселяло все это некоторое почтение, из былого оклик был. И иногда по «вертушке», чтобы не забывал человек и в пору удачи своей, звучал голос Рока.

Он взвесил на ладони тяжесть трубки, взвешивал весть возможную. Сон не покидал его дурным предчувствием, явь какая-то тоже была дурновестная. И он, приладив трубку к уху, спросил, еще не ведая, кто да кто ему звонит:

— Господь, это ты?

— Считай, что я. В трубке сразу откликнулся знакомый, вдруг странно хриплый, даже осевший голос. Это был голос крупного на Москве банкира, но и близкого его друга. — Как угадал?

— Сон скверный был. Здравствуй, Иван.

— Сон в руку, парень. Здравствуй, Юра. Ты стоишь или сидишь?

— Стою.

— Тогда и не усаживайся, а рви ко мне. Но не в банк, а… — Друг его задумался, — это видно было, — хотя не показывает телефон, но четко видно было Юрию, другу банкира Ивана Петровича Егорова, что задумался, прихмурился Иван, решая, где им сейчас надлежит встретиться. Таких мест для встреч у них было несколько. И каждое место свою имело задачу, свой обряд. Для делового разговора, но чтобы никто не проведал, — одно место. Для, чтобы отобедать, — свое. Для, чтобы, ну, чтобы… — свое. Друзья были давние, с института еще. Все прошли, во все вникли друг про друга. Друзья — это когда доверяешь. Во всем. Такими они и были, доверяющими друг другу во всем. И даже в тайных там тайнах. Во всем — так во всем. И в радость для каждого из них была эта самораскрытость друг перед другом. Были бы родными братьями, так бы далеко не сумели бы зайти.

Никогда не настораживал звонок этого ныне крупного банкира, но и друга, прежде всего друга, едва узнавал его голос по телефону. Но никогда не звонил Иван Егоров по «вертушке», хотя и был у него этот стародавний аппарат, обзавелся, стоял в ряду нынешних гномов-аппаратиков, которых у Ивана было до десятка. Престиж и в количестве этих гномов был тоже показателен. Сколько? Какие гномы на выслуге у тебя? Куда, стало быть, лишь нажав на кнопки, можешь мигом проникнуть? Кажется, был у Ивана и гном, могущий соединить его с Самим. Вот так. Но, конечно, не следовало этим гномом, его доверительностью, злоупотреблять. Иван и не злоупотреблял. Рассказывал, что не сам как-то позвонил, а ему был отбит заветный звоночек. Напрямую. И сразу был узнан тогда по телефону голос. Это случилось еще до выборов, до победы. Нужен стал Иван Самому. Для победы нужен стал. Деньгами своими. Что ж, победили…

Первым, кому поведал Иван, что вот позвонил ему Сам, был друг, был он, Юрий Забелин. Друг — это «свой», при любом раскладе «свой».

— Сон сном, — сказал друг-банкир. — А явь-явью. Знаешь уже?

Юрий Забелин ничего не знал, но сон приуготовил его к скверной новости. Все же вырвалось почти криком:

— Что стряслось?

— Спокойней, спокойней. Не телефонный разговор. Надумал! Давай сбежимся на нашем скверике. Через двадцать минут будь там. — Банкир-друг кинул трубку, не опустил плавным движением, как умел, красуясь всегда вкрадчивостью, а именно швырнул трубку. Увиделось, как швырнул. Увиделось, что на пределе он.

— Что стряслось? — шепотом и для себя повторил Забелин и стер ладонью сон с лица, высвобождаясь для какой-то, куда как сквернее, яви.

Это была его манера обрывать разговор, когда что-то серьезное случалось, требовавшее решительных действий, когда в разговоре уже слагался поступок. Он быстро решал, не мягко стелил, хотя и баловался иногда этакой вкрадчивостью, любезным бывал, демонстрировал обученность манерам. Еще бы, стажировался в Кембридже. Год всего, но в самом-самом средоточии манер и традиций. Это была его манера, Ивана Петровича Егорова, ныне банкира из первого ряда, а недавно еще — ведь недавно! — выпускника Бауманского института, где они и подружились — Егоров и Забелин. Тот институт недавно был престижным, ведь недавно еще, с десяток лет назад. Ныне он перестал быть престижным, ныне иные учебные заведения фабриковали золотых мальчиков. А все же, все же, и птенцы этого технаря нынче обретали большие в размахе крылья. И уже взлетали, парили уверенно. Это вам не мгимошники-болтуны, не журфаковцы-подвиралы, и даже не экономисты, учившиеся по книжкам-сказкам о социалистическом ведении хозяйства. Сопротивление материалов, которое наукой вникло в кровь бауманцев, было именно что сопротивлением. Сопротивление и только сопротивление полнит жизнь. Но если мост сооружают с десятикратным запасом прочности, то человек о своей прочности и вообще ничего не ведает. Между тем, случается, стократный запас прочности ему надобен. И сразу, в миг один. Вот тут-то выучка может пособить. Их институт был хмурым, трудным, но муштровал для жизни.

Тут еще важно и то, что в человеке заложено от предков, в крови бурлит или тихарит. Гены, гены. А что, именно гены и выталкивают человека в лидеры. Может и сломаться, вытолкнувшись. Чаще всего и ломается, как металлическая конструкция, которую перегрузили. Но если не сломался, то вот он и лидер. Знания подпирают, природа дает основу.

Иван Егоров, надо думать, и в детстве был лидером, в школе, в тех играх, часто крутых, которые затевали мальчишки во дворе. В институте, а там и узнал Ивана Юрий Забелин, он сразу стал лидером. Но не в спорте, о, нет, это пустое. Для бауманцев — спорт никогда не был чем-то серьезным, основным. Он в науке стал лидером, в решении всяких там каверзных задачек, которые вывешивали на обозрение в коридорах институтских. Прочти, углубись, реши. Задачки были из физики, из математики, из загадок, но загадок на точность мышления. Толпился студенческий народ у листков с задачками, решали, спорили. И только единицы, прозорливцы, так сказать, углублялись и решали, часто в миг один. Иван Егоров был из прозорливцев. Себя Юрий Забелин уже и тогда зачислил в спутники этого прозорливца. Сам не умел что-то решать, доверял все больше другу. Так и пошло у них. От задачек на стене коридора институтского до задачек всяких-разных, что подкидывала студентам жизнь. Лидерство друга не томило, потому что перемешалось с влюбленностью, добровольной готовностью быть ведомым. Дружба не бывает на равных. Кто-то ведет, кто-то идет следом. Но тут важно, чтобы добровольность соблюдалась. А она, добровольность на вторичность в дружбе, стоит лишь на влюбленности в друга, на признании его превосходства, на смирении, да, смирении перед этим превосходством. Тут нет места соображениям выгоды, тут порыв души важен. Жертвенность правит, доверие правит, и это вот еще состояние души молодой, когда зорки глаза, но нет зоркого опыта жизни.

Оба они были из московских крутых парней, из тех мест в Москве, у которых и ныне слава бойцовская. Иван — из Сокольников, он — из Марьиной рощи. Это тоже были места выучки, предвзрослой школы жизни.

Но вот и пошла, пошла жизнь. Выучки разные сошлись в один стержень жизни. Выкладывалась жизненная дорожка перед друзьями, каждому намечая свою судьбу. Но не сослепа. По заслугам, по сложению сил, по умению одолевать это самое сопротивление материалов. Он — Иван Егоров, ныне вот крупный банкир, он — Юрий Забелин, идя вослед, а все же не малых достиг высот, стал начальником весьма важного управления, где «разрешают вывозить».

Когда садился в машину, в «Мерседес-500», к которой еще не привык, сам собой любовался в просторах этого престижнейшего экипажа. Водителю и телохранителю Диме, — свой был парень, из своих свой, — сказал коротко, отрывисто, хмуро даже:

— К немцу.

Это был конспиративный адрес «нашего скверика». Машина-то могла быть подключена к «ушам». Может, потому и дали ему совсем новую машину, что к старому стали скатываться. Все новенькое, а все — по-старому. Что ж, вот и начали друзья темнить, слова разные придумали, обозначающие, куда путь держать. Началась наново в старой манере конспирация. Советский человек, даже не вознесенный во власть, эту старую манеру впитал с молоком матери. Между строк уж больно долго жили. Кровь стала у советских людей какая-то иносказательная. Может, и при анализах на лейкоциты? Но разве он был советским? Молодой ведь, мало чего застал из той благоуханной поры. Был, был советским. И все вокруг были советскими. Что-то и хорошее несли в себе, в своих генах из той поры, но что-то и в темный цвет крови. «К немцу» — это было место, действительно скверик, где стоял памятник Николаю Эрнестовичу Бауману. На этом пятачке раньше часто сбегались. Отправным пунктом был скверик. Посидят в укромном уголке Москвы, поглядят на свежезолотые купола Елоховского собора, главного на Москве. Он стоял рядом со сквериком, где в бедном нараспашку пальто скучал бронзовый молодой человек, здесь неподалеку убитый черносотенцем в революцию девятьсот пятого. Была у этого молодого человека, у немца Николая Баумана и партийная кличка. Грачом окрестили. А это весенняя птица, грач этот. Предвестник весны уж наверняка. Есть даже такая картина замечательная — «Грачи прилетели». Вот и убили одного из грачей, из предвестников весны. Тогда казалось, что весной в воздухе запахло. Казалось, да не случилось — выкрали весну, залили кровью. Убийство Баумана подняло тогда всю Москву. Давно, впрочем, это было. А сегодня — что за год и что за знамена? Причудлив, очень причудлив путь нашей жизни. Углядел вдруг что-то зорчайше впереди. Напрягся, чтобы ухватить картину, но она тотчас и в туман ушла. Была зоркость, и нет зоркости.

Тревога, в которой пребывал, застила глаза. Но все же попытался призадуматься, удержать себя в мыслях, уточнить их, что ли. Сравнил вот тот миг, когда убивали Грача, и ту недавнюю октябрьскую ночь, когда на Москве многих убили, таких же, похожих, в каких-то без времени одеждах, без времени юноликих. Господи, вразуми нас! Господи, помилуй нас! Совсем рядом с бронзовым молодым человеком золотые кресты возносились, они и толкнули вспомнить о Боге, вводя в недоумение. Вся жизнь сейчас была — недоумение. В недоумении все пребывали, в растерянности, еще там в чем-то, когда нет душе опоры, как ногам на болоте стоять.