Читаем Рок онлайн бесплатно
— Обряд все тот же. Детей крестят и в корыте, и в золотой купели. Важно, что у тебя там, Ниночка Сергеевна, квартира есть, филиальчик какой-никакой. Ты, Юра, знаешь, что у наших дам в Хельсинки есть своя квартира? На Нинон куплена. Вот так. Вот они у нас какие бизнесменки. Уже и заграницу проникли. Знаешь про это, знает муж про дела женины?
— Я не впутывала Юру в свои дела, — сказала Ольга. — Ничего он не знает.
— Как и полагается мужу, — хмыкнула Нинон. — А вот теперь — знает. Мужья, как правило, узнают последними, но все же — узнают. Да, есть, Юра, у нас с Ольгой в Хельсинки своя квартира, впрочем купленная на его деньги. — Нинон пальцем дотронулась до Ивана, уперла пальчик ему в грудь, своевольничала. — Поехали, миленькая квартирка, проведем там с недельку, походим по их ресторанчикам, где хоть не тухлятиной кормят, как у нас.
— Смотри, Нинон, что-то ты вдруг развеселилась, — сказала Ольга, широко улыбнувшись, но как-то зубасто очень, во весь свой великолепный зубной проблеск. — Поклянись, что не затащишь моего Юрку в постель там! Поклянись, поклянись, я не шучу! — Она схватила подругу за руку, потянула на себя, руку выкручивая. Сильная, крупная. А Нинон была маленькой, тоненькой у нее была рука. Нинон даже вскрикнула от боли.
— Отпусти! Что с тобой?!
— А ты поклянись, что не предашь меня! Поклянись, ну!
— Клянусь! — вырывая руку, сказала-вскрикнула Нинон. — Отпусти! Клянусь, клянусь!
— Что-то мы все клянемся да клянемся, — сказал Юрий. Он посмотрел на портрет в трещинах по коричневому лаку, мужской портрет из наверняка восемнадцатого века, на котором был хмурый, бородатый купец. Этот купец был написан торопливо, явно не талантлив был художник, небрежен был, мазал, смазывал. И все же купец на портрете был не без признаков жизни, смотрел сурово, в упор и зло. Злобный взгляд все же удался портретисту. А это не мало — взгляд на портрете. Не так уж и бездарен был этот художник.
— Беру себе в предки, — сказал Иван, заметив, как Юрий пристально разглядывает портрет. — Чей портрет, Оля?
— Портрет неизвестного, и художник неизвестен, — сказала Ольга. — Всего пятьсот баксов.
— Что так дорого? — с ходу начал торговаться Иван. — Дам, если окончательно надумаю, сотню, ну, две сотни. Мое последнее слово.
— А глаза? Глаза-то удались. И сходство, есть даже сходство с тобой, Иван. — Ольга тоже сразу втянулась в торг. — Похожи, родственно. Сродственники вы! Все поверят, что да, твой прапрадедушка.
— Злые глаза.
— А ты разве добрый?
— Ладно, триста, чтобы доказать, что добрый.
— Щедрость — не доброта.
— Сродственные понятия. Нет, триста и кончен разговор. Хорошо, четыреста. Ехать вам, ребятки, через дня три. У тебя, Юра, паспорт открытый. У тебя, Нинон, виза будет завтра, я распоряжусь.
— Пятьсот, — сказала Ольга, продолжая свой торг, ничего не слыша в азарте торга.
— Паспорт могу хоть сейчас дать, — сказала Нинон. — Но — зачем? У меня еще не истекла трехмесячная виза в Финляндию.
— Тем лучше. Четыреста пятьдесят, — сказал Иван Ольге. — Билеты за мой счет.
— В оба конца, — сказала Ольга. — А кто мне компенсирует отсутствие партнерши? Пятьсот. Уступить не могу.
— Это твой родственник, Ольга, а не мой. Охотнорядец явный. Рыбой торговал. Эти, рыбного ряда, были неуступчивы до посинения.
— На тебя, на тебя смахивает.
— Ладно, пятьсот. Портретик за мной.
— Прошу наличными.
— Банкиры, чтобы ты знала, Оленька, наличные доллары при себе не держат. Случись что, а у банкира при досмотре его тела никаких долларов или там пистолета не обнаружат. Чист был.
— Постучи по дереву, банкир! — испугалась Ольга. — Странно как-то шутить изволите.
— Не шучу. Время такое, не шуточное. Ладно, вот по этой раме постучу. Портрет старинный, хоть и скверный, рама же старинного дерева, а потому честна. Стучу, ибо жизнь все же замечательная штука. — Иван сильно постучал по коричневой, иссохшей раме, явно той поры, когда купец этот злобноглазый еще торговал рыбой в Охотном ряду.
Он любил эти длинные, медленные минуты, когда поезд начинает двигаться не в пространстве, а во времени, покидая платформу вокзала, где застыли фигуры провожающих, удаляющиеся, что радовало, ибо он не любил минуты прощания, тяготился, не умея сказать что-то значительное, стыдился, целуя жену, потому что она всегда на людях была строга, холодна с ним, а ему было на людях же от этого стыдно. Что так? С первой своей женой он принимал все обряды эти на людях, прощания и встречи, как-то равнодушно. С Ольгой ему было всегда, почти всегда, трудно на людях. Что так?
