Читаем Рок онлайн бесплатно

— Есть не хочется, — сказал Юрий. — Погуляем по площади у вокзала. — А все же, не могла же она не знать, что стану звонить.

— Господи, да они же старые друзья! Еще до тебя, еще до тебя. Ах, простите, до вас, до вас, Юрий Николаевич!

Они вышли на привокзальную площадь. Новенькую совсем, хотя и в обставе солидных зданий. Но они были все новостроем. Тут так как-то строили, чтобы вспомнить былое, себя вспомнить, — из той поры, когда это был город Финляндии. Тут и мостовая была в ином асфальте, чем в Москве, много было плит, вымытых, поблескивающих.

Но люд привокзальный был разный, много было с узлами, в бедной одежде, несчастноликих, людей с перемещающей судьбой. Гнала этих людей жизнь. Вот пригнала к вокзалу Выборга. Отсюда много дорог вело, для многих в неведомое.

Но пора была возвращаться в вагон, состав вдали пополз к платформе, готовый рвануть за границу.

На станции Лужайка, — это еще Россия, — паспорта досматривают наши пограничники, по вагонам ходят наши таможенники. Еще все тут наше, хотя и на новый манер. Но манер-то новый, да из недавних установлений, былых, вчерашних, когда существовал СССР. Даже и паспорта еще уберегли герб серпастый и молоткастый. Впрочем, герб поменять не трудно. А вот людей, пусть и молодых, — из недавнего прошлого не просто вынуть без отметин этого прошлого. Как не вынуть сухим из воды никого. Юрий Забелин, сколько не проезжал через станцию Лужайка, всегда себя ощущал советским, хотя он-то был и нынешним, и удачным в нынешнем времени. А все же, все же. И еще долго так будет. Советскость, как акцент, трудноискоренима. А как — долго? Грянула новость и грозная. А что за ней, за этой новостью? За этой операцией на сердце?

К ним в купе заглядывали, чтобы поздороваться. Таможенники, пограничники. Заглядывали не для дел своих досмотровых, а так, из приязни к начальству, вот покатившему в недальнее зарубежье с милой этой дамочкой в одном купе на двоих. Живут же люди! Но… долог ли их кайф?..

Забавно, занятно, но он и сам к себе в купе заглядывал, сам на себя и Нинон поглядывал как бы со стороны. Ведь тут… Еще даже под утро… Улучив минутку, когда были одни, он спросил, вопрос этот томил его, выталкивался в звук:

— Скажи, почему раньше у нас ничего не было и не намекалось даже?

— Картина, — ответила она быстро и сразу. Готов был ответ, быстрый и исчерпывающий. Он понял, но и не понял. Спросил:

— Ты о чем?

— О той картине, что на стене на даче, о той самой, что глаза печет. — Нинон приникла к нему, Ольгой опять обвеев, шепнула. — Мы становимся богатыми, Юрик. А богатым все можно. Все, все. Иначе, на кой оно — это богатство?

— Но я люблю Ольгу, — сказал он, дыша сейчас Ольгой.

— А ты и жил всю ночь с Ольгой. — Ее слова были горячи, у самого уха прошептывались. — Брал меня, а жил с ней.

Постучали уважительно в дверь, вошел старик-таможенник, которого Юрий знал, поздоровался с ним, назвав:

— Здравствуйте, Григорий Савельевич.

— Здравствуйте, господин Забелин. — Он и Нинон уважительно кивнул, не любопытствуя, оглядел мельком. Не его дело, он нос не сует. Но вот от вопроса все же не удержался в силу знакомства: — Как там в Москве? Обойдется, как полагаете?

— Обойдется, — сказал Юрий Забелин уверенно.

— Крепкий же мужик.

— Конечно. Да и операция уже наезженная.

Вставила свою фразочку и Нинон, посчитав нужным проникнуть в разговор с нужным человеком:

— А то и без операции обойдется. Выходят.

— Тоже так думаю, — согласился таможенник. — Я лично хирургам если что, не дамся. Будете в Вайниккале выходить? Кофеек там сказочный варят. Скажите, ну почему у нас все есть, теперь уже и все есть, а такого божественного вкуса кофе нигде не сыскать?

— А потому, что мы еще не заграница, — сказала Нинон, радостно заговорив о легком. Разговор такой мог подружить ее с таможенником. Ей важна была дружба с ним, ездила туда-сюда.

— Умно сказали, — похвалил таможенник и в первый раз поглядел на эту маленькую женщину внимательно. — У вас там бизнес, в Хельсинки, как думаю?

— Именно.

— Милый город. — Он поклонился, теперь и Нинон одарив вниманием, попятился, уходя, дверь осторожно, уважительно прикрыл.

— Этот старый службу знает, — сказала-шепнула Нинон. — Без хлопот провезешь…

— Что? — не понял Юрий. — Ах да! — Он вспомнил про картину. — Скажи, а почему вдруг такая цена агромадная? Все собирался спросить у Ивана. С потолка цена?

— Почему же, с потолка? — Нинон у его уха слова прошептывала. — Это ценовой рейтинг. Раз его «Ирисы» и «Подсолнухи» прошли за такие миллионы долларов, десятки миллионов, то и другие его полотна из еще довоенного каталога, наилучшие, избранные, они тоже в высокой сразу стали цене. Сразу! Это закон аукциона. Впрочем, всей жизни закон. Взобрался, держи фасон. — Угрела она своим шепотом ему щеку, прижалась к нему. Он любил Ольгу, но, надо же, и эта маленькая, ладненькая женщина сейчас опять стала желанной ему.

— Не сейчас, не время, — шепнула она, отстраняясь. — Еще все у нас впереди. Там… В Хельсинки.