Читаем Рок онлайн бесплатно
— А что, пускай. Я, между прочим, этого Ниязова совсем молодым помню. Приезжал к нам, когда был первым секретарем компартии. Глазастый. Улыбчивый. К нам в пансионат заглянул. Но не пил, помню, строго себя вел. Иные из тех, кто тогда правил, многое себе позволяли. За Ниязовым не слышно было.
— Так может и мне с тобой слетать, как предложила?
— Предложила-то предложила, а Колю на кого оставить?
— Подругу какую-нибудь твою поселим у нас, ну из одиноких. Мало ли у тебя сотрудниц — подруг?
— Нынче никому доверять нельзя, Степан. — Ангелина отвлеклась от еды, распрямилась, серьезной стала. — Тебе только одному и верю, Степа. Повезло мне с тобой.
— А мне с тобой.
— Пусть так. — Она все больше в мысли свои вглублялась, в хмурые какие-то, пристарившее ее молодое, не уступающее годам лицо.
— Улыбнись, а, — попросил Степан. — Салат-то понравился?
— Удался, молодец! — Она улыбнулась, похорошела. — Ты у меня и вообще молодец. Надежный ты у меня. Слушай, а помнишь тот шалаш у моря?..
— Я никогда не забуду.
— Правда, правда? — Она привстала, вскинула руки, — как тогда, как тогда. Полы халата у нее разошлись. Она была в прозрачной от частых стирок и короткой рубашке выше круглых, сильных колен. Он потянулся к ней. Она потянулась к нему. Прямо тут, на кухне, на линолеуме, на этом халате красном, который подлег под них, они и слились.
— Морем пахнет, — сказал он.
— Свежим огурцом из салата, — сказала она, и засмеялась, пристанывая, — как тогда, как тогда.
Ну, улетела в свой Красноводск. Думали, что на неделю, а вышло куда на больший срок. Почти два месяца там провела. Часто звонила, подолгу разговаривала с сыном, но коротко с мужем. Степан не обижался, с сыном и надо было матери поговорить. А с ним, а про что с ним-то? Вот вернется, тогда и поговорят. Конечно, вводила его в курс своих в Красноводске дел. Какая-то комиссия там начала работу, оценочная. И не без иностранцев, как это и повсюду нынче. Какие-то месторождения прикупить хотели шведы, французы и немцы, соперничая друг с другом. А она счет вела, цифрами жонглировала, миллиардами этими нынче.
Он всегда спрашивал, не забывал спросить:
— На море-то бываешь?
— Все время на море, — отвечала она. — Куда не погляди, у нас тут море, Каспий.
— А туда, к нам, скатала?
— А как же.
— Купнулась?
— А как же.
Он забывал, что уже спрашивал ее об этом, когда первый раз позвонила, когда второй раз позвонила. Он только про это и спрашивал, но это всякий раз был заново вопрос, о другом о чем-то. Не хотел он вызнавать, а что-то да вызнавалось. Из голоса, как отвечала.
Голос у нее за эти два месяца ее отсутствия стал меняться. Может, телефонные помехи тому были виной. Издалека все же достигал его голос жены. С берега норовистого, хмурого моря. Через горы перескакивая. Через степи пролетая. Он летел через эти пространства, помнил, как под крылом синел и белел Каспий, как открывались пространства, если летом — бурые, если зимой, то в снегу. И всегда голос стюардессы объявлял: «Пролетаем Волгоград». А кто-то всегда поправлял из пассажиров: «Сталинград». И уж потом, двумя часами позже начинался подлет к Ашхабаду или к Москве. А иногда и к Красноводску. Долгий подлет, все над крышами домиков, над людьми-муравьями. А она своим голосом была рядом. Но он понимал, что она очень далеко от него. Потому и голос не всегда узнавал. Отдалился голос.
Но вот вернулась. Он ее встречал в аэропорту вместе с сыном и ее приятельницей закадычной, которую она отрядила помогать ему по хозяйству. Приятельница была цыганистая, бойкая. И очень, очень верной была подругой. Часто оставалась ночевать у них дома. Но ни словом, ни взглядом ничего себе не позволяла с ним, хотя, как Ангелина ему рассказывала, могла, так сказать, и умела. Нет, строго себя вела. А и он строго себя вел, ему такие, пропеченные от рождения, бабенки никогда не нравились. Да он и однолюбом был. Да ему и хватало. Жена у него была не из умелиц-разумелиц, а все же, а все же.
Да, вернулась. Идет навстречу в толпе прибывших. И издали в черноту загорелая. И издали какая-то незнакомая. Там, в Туркмении, солнце меняет людей. И у Каспия человек меняется, простором надышавшись. И возле буровых вышек, в пустыне человек иным сразу становится. В каком-то чудо-месте оказывается. И еще там верблюды запросто бродят, пережевывая колючки. И еще там такое вдруг вспыхнет небо, такую задаст душе вольготность, что вдруг петь потянет. Попробуй, не изменись.
Сын бросился к матери, повис на ней. Она сразу отстранила его, чтобы оглядеть. Даже общупать, огладить. А потом прижала к себе, чуть что не обнюхивая. По-звериному как-то. А мы и есть звери.
Потом и его обняла. И он, — ну, не зверь ли? — сперва в ноздри ее вобрал — дыхание, духи, запах кожи ее. А уж потом они губами друг друга попотчевали. Губы ее ничего ему не сказали, привычно коснулись, коротко. А вот, что какой-то другой она вернулась, вот это он ноздрями учуял. Именно так, звери мы, звери.
И она спросила, по-звериному колко глянув на свою подружку:
— Ты с ним, Зинок, с муженьком моим, не напозволяла ли чего?
