Читаем Рок онлайн бесплатно
Оказывается, Ольга наставила всюду глазастые досмотры, разные сигналы, велела сталью затянуть ворота и вход, решетки на окна поставить, — оказывается, это все она делала не во имя моды, не из страха все же избыточного, а потому, что здесь, в этом доме, если судить по ордеру, было хранилище картин Ивана и ее. Картин, о которых не стоило заботиться очень-то, ибо они были подделками, «а-ляшками», для красы красовались, для дачной красы. Но нет, оказывается, это все были подлинники. А раз так, раз они имели большую цену, в долларах цену, то все и вставало на свои места в этом доме. Только себе он тут в миг утратил место. Зачем-то скрывали от него истину, зачем-то внушали, что картины не настоящие, зачем-то… Чтобы жилось ему поспокойнее? Так и было объяснено. Мол, у тебя свои дела, у нас с Иваном и Нинон — свои.
Все правильно, все скверно. Но ночью, ближе к ночи, когда он и она опять останутся одни, когда случится между ними самое главное, вот тогда все и сразу найдет свое объяснение. Какое? А такое, что наплевать на все эти дела, на все эти картины, на весь этот набор охранных устройств. Наплевать! Забыть! Потому что в забывчивость, в обморочную забывчивость счастья можно будет тебе опрокинуться.
Пить уселись на кухне. Она лишь и была в доме по-настоящему обжитым местом. Все пошло от резного буфета, купленного Ольгой в магазине старой мебели. Служил этот буфет когда-то давным-давно семье состоятельной и дворянского звания, поскольку был не хвастлив, не аляповат, как старинные мебеля у новых русских, включая и эстрадников. Они умудрились раздобыть мебель купеческого звания, с завитушками, толстобокую. Если уж старину покупали, то из детских своих мечтаний. А мечтали они в детстве провинциально, заглядывая в окна местных домовладельцев, у которых что-то там уцелело от их купеческих предков. Этот буфет был дворянином. И всей кухне диктовал скромность и достоинство. Стол был с тяжелой дубовой столешней, стулья были такие, чтобы высокими спинками спины прямили. Не было по стенам никакой кухонной утвари, ножей разных, как у мясника. Зачем? Но зато был большой холодильник, нужная вещь, раз погреба перевелись. И была обширная плита, не утыканная электроникой, понятная в деле приготовления пищи.
На кухне уселись. Начали пить сразу, не дожидаясь, когда возникнут на столе всякие разные закуски. Они возникали, добываемые Нинон, так сказать, по ходу пьесы. А пьеса была явно одноактная. Действие в ней было кратким и ясным: выпить бы поскорей.
Они и пили. Нужно им было, нужно стало. Иван приналег на виски, забыв про лед, какой еще лед. Юрий продолжил коньяком. Дамы тоже не стали себя отговаривать. Нужно и им было выпить, загнать себя в забывчивость.
Что так? А все потому, что через пару комнат от кухни, в гостиной висело полотно Ван Гога. В этом доме, в этой новенькой даче для высокопоставленного чиновника пребывало полотно Ван Гога. Какое-то не для сих мест существо. Да, существо, живое цветом, живое своей в себе бедой, живое своим в себе озарением, живое судьбой безухого — сам отрезал! — художника. Неуютной была эта картина. Не к месту, где легко уживался. Константин Сомов со своим кавалером из прошлого века, почти проникшим нетрепетной рукой под пышные юбки сомлевшей дамы, из прошлого дамы. Шалил кавалер. Млела дама. Понять их можно было.
А в той картине, где все взметенным было, жаром припекало нездешним, ничего понять было нельзя. Смущала эта картина.
— Почему — гений? — вдруг спросил Юрий.
— Так решили люди, — сказала Нинон.
— Исчерпывающий ответ, — сказал Иван, налил себе, выпил залпом, как виски пить опасно. — Люди все решают.
— Может быть, Бог? — тихо спросила Ольга.
— Согласен, внушает все нам Бог.
— А зачем? — спросила Ольга.
— А кому еще? — спросил Иван, пьяный и печальный. — Мы же, люди же, дурачье.
— Но он все же гений? — спросил Юрий.
— Бог не ошибается, — сказала Нинон. — Уж Он-то не ошибается.
— Может, не надо продавать, — сказал Юрий. Тоже налил себе, тоже втянул долгий глоток. — Найдем родственников этого Пьера Гальперина. Кстати, там ударение в фамилии на первом слоге, Гальперин какой-то. А имя — Пьер, имя из Франции. Берлинский еврей с французским именем. Найдем родственников и вручим. Не немцам, а этим, из Холокоста. Что скажете?
— Можно. Но не станем этого делать, — сказал Иван. — Немцы всех их поубивали, ограбили. Вишь какие, а теперь требуют, чтобы им все вернули. Чье — все? Правы из министерства культуры, что не отдают.
— Прикажут, так и отдадут, — сказала Ольга. — Там своего мнения иметь нельзя.
— Не прикажут, — сказала Нинон. — Народ уже высказался.
