Читаем Рок онлайн бесплатно
Вернуться бы в сон! Возрадоваться бы, что это всего лишь сон — этот упавший на колени у алтаря его друг-банкир. Но истаял хмурый сон в памяти, настала, нагрянула хмурая явь. Хмуро, скверно, льдисто стало на душе.
Таясь, чтобы друг его не приметил, оглянулся в дверях. Друг вставал с коленей, шатко утвердился на ногах, шатко пошел к боковому выходу, через который в храм обычно вступало начальство.
Сейчас они встретятся, обогнув стену храма, выйдя к шумной улице.
Сразу решил, что не станет говорить Ивану, как углядел его молящимся. Вроде, подглядел, поймал на чем-то. На стыдном? Но молитва — не во стыд. На слабости — вот на чем застал, застукал, подглядел. А слабость, — это для сильного человека и есть нечто постыдное, роняющее его в чужих глазах.
Сошлись, обнялись спешно, пошли молча к скверу, где все же какая-то затаивалась тишина, избавлявшая от нескончаемого гула машин. Не сговариваясь, двинулись к тишине.
Перед бронзовым молодым человеком, с бронзовым холодным и на глаз шарфиком вокруг шеи, в бронзовом пальтеце, которое трепал ветер, — перед бедой и холодом этим из бронзы, были установлены скамьи для посетителей сих мест. У молодого человека было хорошее лицо, доверчивое и молитвенное. Он, этот из бронзы, верил во что-то. За веру свою и был убит. Прожил всего ничего. На постаменте отчетливо темнели даты жизни и смерти: 1873–1905. Стало быть, ему было 32 года, когда оборвалась жизнь.
Уселись, огляделись, всмотрелись в фигуру из бронзы, вместе установив, что недолог был жизненный путь у этого Николая Эрнестовича Баумана. Молчали, но как бы начали разговор, прикидывая в мыслях одинаково про главное тут. Вот жил недолго — а зачем? Вот убили его — а за что? Может, наверняка, и себя к нему подравняли. Им было немногим больше, они были почти ровесники Николая, ну, на четыре годика постарше. Всего-то. Но он вошел в историю, обрел имя в истории, нарекли его в партии, а потом и в народе «Грачом». Как известно, грач — птица весенняя. Потому так и нарекли, что он, этот Коля, был предвозвестником весны. Что за весна-то? На поверку-то?
Про это и заговорил первым Иван:
— Все в весне, да в весне пребываем. На что-то все надеемся. Уповаем.
— Уже и осень, — сказал Юрий. И горячо выдохнул, обернувшись к другу: — Что стряслось?
— Не слышал еще? Утром, кажется, передавали по телеку.
— Я не смотрю утром телевизор. Страшусь язвы.
— Да, я и забыл. Бегаешь по утрам.
— Давно не бегаю. Охрану надо теперь с собой брать. Что за бег с охраной?
— Это верно. А я и не бегал никогда. Есть иные возможности себя потратить мускульно. А, Юра, есть же?
— Есть, есть.
— Как твоя Ольга? Спит, поди, до двенадцати?
— Нет, рано встает. Готовит мне завтрак. Говорит, что на Западе жены всегда готовят мужьям завтрак, провожая на работу. Это, мол, такая у западных женщин выучка. Даже в семьях миллионеров.
— Похвально, похвально. А моя норовит куда-нибудь от меня смотаться подальше. Курорты меняет, как перчатки. Но вот звонит по телефону каждый день по два-три раза. И с одной фразочкой: «Не помешала?»
— Ревнует?
— Если ревнует, то напрасно. Разве мы изменяем женам, Юрик? Мы их лишь сравниваем то с одной, то с другой. Верно говорю? Если нам не мешать, мы возвращаемся.
— Я наново женат, я пока не сравниваю. Да ты знаешь.
— Что-то знаю, чего-то нет. Мы про себя-то ничего толком не знаем.
— Итак, что стряслось, господин банкир?
— Да вот… — Иван Егоров поднялся, подошел к Бауману, что-то там почитал на постаменте. Распрямился, вдруг обозлившись: — И тут агитацию развели! Подставили чудесного парня и кинулись поучать. Революция! Дело пролетариата! Вечно! Ленин сказал, что… — Он вернулся к другу, не присаживаясь, тихо произнес очень горячие для его губ ужимающихся слова: — Ельцин дал согласие на операцию на сердце. Вчера вечером дал интервью об этом. Таили, таили, врали-завирались, а правда все же выперла.
— Что болен, мы знали давно. А ты, так думаю, и в подробностях. — Не очень встревожила эта весть Юрия. Если весть действительно тревожна, то часто так бывает, что сперва она не встревоживает. Потом, чуть потом, сознание начинает вступать в беду. Противится сознание, не желательно сознанию зажить в новых обстоятельствах.
— Знал-то знал, но так мы все заврались, включая и врачей, что уже почти ничего толком не знали. Я все думал, что увернется Борис Николаевич, еще потянет. Сильный ведь мужик. Зажмуривались мы все, да и он, как думаю, если правду сказать. Но… всему свой срок…
— Серьезная операция? — спросил Юрий. Не хотел впускать себя в беду, цеплялся за обычность известия. Ну, операция, ну, на сердце. Нынче всякие разные операции научились выполнять. — Ну и что, ну и прооперируют…
