Читаем Полостан онлайн бесплатно
Дон ни о чем не жалела. Она удовлетворила свое любопытство по поводу секса. Первый раз оказался совсем не таким плохим, как говорили некоторые. Дик тоже удовлетворил свое любопытство и, судя по всему, нашел секс отличный штукой. Второй раз они перепихнулись в обувной лавочке: Дон сидела на выключенном рентгеновском аппарате, задрав юбку и вжимая плоские каблуки своих стильных оксфордов в тощий зад стоящего Дика. На это свидание он захватил презерватив. Словно ухажер, который явился на первую встречу без букета, но на второй дарит его с удвоенной галантностью, Дик торжественно извлек презерватив из кармана и надел одним уверенным движением, говорящим, что он тренировался на неживых предметах. На пароходе, когда Дон на него навалилась, он что-то бормотал про контрацептивы, и она подумала, какой же он славный. Как ни странно, больше всего Дон жалела, что не познакомилась с его родителями; ей думалось, что они воспитали Дика не столько хорошо (в обычном смысле слова), сколько искусно. Вколотить вежливость можно в каждого. Однако у Дика было редкое свойство – сочетать грубое желание с некоторыми усилиями думать о других, тем более трогательное при его стеснительности.
На следующий день и Дик, и Бальбо с его сотней отважных авиаторов покинули Чикаго. Второе событие было, разумеется, обставлено более торжественно. По Мичиган-авеню прошел парад; зрители стояли в десять-пятнадцать рядов, в последний раз проветривая зелено-бело-красные флаги, женщины поднимали младенцев над головой и кричали: «Это для Муссолини!» Посмотрев матч по конному поло в Форт-Шеридане, Бальбо запрыгнул в «Савойя-Маркетти» и унесся впереди своих сторми в Нью-Йорк, пролетев где-то по пути над автомобилем Диковой семьи – она отбыла несколькими часами раньше без кавалерийского эскорта, фашистских приветствий, духовых оркестров и конного поло.
Дон гадала, разумно ли оставаться на работе, где она все время на виду. Надежнее всего было бы уехать подальше. Но что значит подальше? К своим в Монтану? В Сиэтл? В Советский Союз? И так ли на самом деле велик риск? Ее ни разу в жизни не арестовывали. У ФБР нет ее фотографий и отпечатков пальцев. Немой Эл, без сомнения, включил в свой отчет описание ее внешности, но, насколько она знала, больше никто из копов не мог ее опознать. Эл не знает ее настоящего имени; у нее даже нет настоящего имени. А теперь, когда Бальбо улетел, фэбээровцам, специализирующимся на засланных подрывных элементах, незачем больше шататься по «Веку прогресса».
И тут ее посетила странная мысль: надежнее всего было бы убрать Немого Эла.
К практическим действиям Дон не перешла. Хотя у нее был пистолет-пулемет, она понятия не имела, как отыскать и застрелить фэбээровца. Однако самая мысль об этом изменила направление ее раздумий, как магниты изгибают траекторию космических лучей. Ей вспомнился Советский Союз, где такие расчеты приводят к решению о ликвидации. Как будто деяния ЧеКа и ОГПУ породили сигнал, и сигнал этот, словно чудесные эманации маркиза Маркони, невидимо обогнули половину земного шара и срезонировали с неким кристаллом, внедренным в ее детскую головку, когда она видела, но не понимала облавы в Петрограде. И как интерферируют близкие радиочастоты, Дон, слушая эту передачу, услышала кое-что о Бонни и Клайде. Антикоммунисты в Штатах любили говорить, что нынешние правители СССР немногим лучше гангстеров. Дон едва ли могла на это возразить, учитывая, что в прошлом году она по отцовскому указанию покупала у гангстеров оружие. Однако, перечитывая стихотворение Бонни Паркер, она все больше и больше видела в нем революционный документ, протест против тюрем, таких же бесчеловечных, как лагеря в Сибири или Германии. Бонни и Советы не столько интерферировали в своих передачах, сколько вещали на одной частоте.
Дон вернулась к работе, как будто ничего не произошло. Это могло быть глупейшим приглашением к революционному мученичеству, но отчего-то ей делалось спокойнее с каждым новым человеком, увидевшим ее лицо, как будто прятаться на виду – самый надежный метод. А лицо ее видели многие. Выставка приняла своего десятимиллионного посетителя. Все население США составляло сто двадцать пять миллионов. Очень скоро число посетителей перевалило за четырнадцать миллионов. А может, время побежало быстрее. Выставка теперь ощущалась совсем иначе. В первый день Дон заплатила пятьдесят центов и вошла сюда с твердым намерением устоять перед шквалом пропаганды, а в итоге полюбила нелепый мишурный блеск и бодряческий задор выставки. Теперь все казалось немного чрезмерным, немного натужным. Лающий песок с Кауаи, безрукий и безногий художник из Канады, шведские певцы из Су-Сити, коллекции мужских воротничков, палисандровое дерево из Коста-Рики, бьющаяся модель человеческого сердца, пианино с двумя клавиатурами, личный Коран султана Сулу, старейшая чешская Библия в США, выступления бойскаутов, живые гориллы (голливудские актеры в костюмах из шерсти яка) – все как будто силилось достичь той подлинности, которой обладал «Век прогресса» в свои первые недели.
