Читаем Полостан онлайн бесплатно
Женщины, которые оказались на общей кухне и от которых мужчины ждали еды, за отсутствием общего языка кое-как выработали систему коммуникации, по крайней мере жестовую. Это не были вопросы типа «что будем готовить на обед?» и уж тем более «не добавить ли капельку уксуса?»; вся коммуникация относилась к иерархии, старшинству, уважению. Среди женщин попадались образованные – жены и коллеги, но костяк кухни составляли тещи, дальние родственницы, деревенские бабушки и неграмотные бродяжки. Именно между ними политическая борьба у плиты и кухонного стола обретала накал, выходящий за рамки всякого вероятия. Драма, сопровождавшая приготовление каждого завтрака, обеда и ужина, напоминала московские показательные процессы: действо являло собой не то, за что выдается, а сцену, на которой участники могут принимать позы, декламировать реплики и получать от зрителей политические сборы. Если бы ежедневное пропитание Дон и впрямь зависело от кухни, ее, возможно, склонили хотя бы к номинальному участию. Однако у нее имелись кое-какие средства, о которых другие не знали, и она не отказывала себе в удовольствии тратить их в кафе и столовых вокруг университета. Деньги были коминтерновские (отец доверил их ей перед тем, как прошлым летом пал смертью храбрых в двух шагах от американского Капитолия), то есть, строго говоря, не ее. В доме были люди, которые, возможно, экспроприировали бы эти деньги, если бы про них проведали, и Дон не смогла бы возразить. Поэтому каждая слойка, купленная ею в кафе, была маленьким грехом против Революции. Воспитание Дон – не большевистское в Петрограде, но американское в Монтане – говорило ей, что она даст ответ за каждый глоток кофе, за каждый откушенный кусочек бекона. Когда-нибудь в Кремле или на Лубянке состоится суд: комиссары, листая толстые огэпэушные досье, запишут в два столбца ее достижения и издержки, сопоставят их по некой строгой научной методе и вынесут вердикт.
В тот день она позавтракала с остальными – казалось лишней морокой идти переодеваться и снова выходить на улицу, когда тарелку овсянки можно получить прямо здесь. За столом с американцами и несколькими немцами, которые еще только пытались усвоить английский, Дон рассказала про пасечников. Она допустила ошибку, упомянув, что они из Висконсина. Чикагцы ненавидели висконсинцев нутряной ненавистью сродни той, что существовала между белыми и красными или евреями и казаками. Они рядили ее в магические одеяния политического дискурса, но Дон знала, что источник (или, по крайней мере, следствие той же общей причины) – футбольное соперничество между «Чикаго Беарз» и «Грин-Бэй Пэкерс». О пострадавших пасечниках говорили свысока, безо всякой пролетарской солидарности. То, что они ехали демонстрировать свои ульи на выставку «Век прогресса» – само это название собеседники Дон произносили не иначе, как заключая его в интонационное подобие кавычек, – превращало равнодушие в нескрываемое презрение. Во всяком случае, у чикагцев. Немецкие коммунисты только настороженно слушали и перешептывались между собой, споря о значении незнакомых терминов вроде «улей» (у этого слова, очевидно, нет похоже звучащего немецкого аналога) и «Пэкерс», пытаясь изогнуть губы в «дабл-ю» и выговорить «уисконсин».
Из-за этого всего Дон и пошла на «Век прогресса».
До выставки было всего несколько миль, и она, судя по всему, притягивала не только пасечников. Однажды, например, Дон видела карлика, покупающего на улице газету, а на следующий день двух в трамвае, и внезапно они оказались повсюду, многие в баварских народных костюмах. Индейские вожди или, по крайней мере, индейцы во впечатляющих уборах из перьев. Автобусы девиц из варьете, исполнителей йодля, ветеранов войны Севера и Юга и пляжных красоток, старинные паровозы на автомобильных платформах, грузовики с аллигаторами и страусами, исполинскими тыквами, холодильниками, рикшами, рентгеновскими аппаратами, флоридскими апельсиновыми деревцами в кадках – всё двигалось на север по Дрексел-авеню и обратно не возвращалось. Некий К. Ч. «Слим» Уильямс прогнал по улице собачью упряжку, на которой приехал из своего дома в Коппер-Сентере, Аляска, из них первые тысячу восемьсот миль – по снегу, остальное – на колесном устройстве, отделившем сани от мостовой. Квотербек из Далласа прошагал по Дрексел-авеню со стотридцатипятифунтовым тюком хлопка на спине – он тащил этот груз тысячу двести миль, чтобы мир не прозябал в неведении о сельском хозяйстве Техаса. Следом проехала машина для уборки хлопка, занимавшая в ширину весь бульвар. Ее тянул самый большой тягач в мире (ВМ); утверждалось, что она заменяет сорок восемь негров. Все это паломничество создавало почти ощутимую силу тяготения, влекущую Дон к «Веку прогресса», хотя в конечном итоге заманили ее туда хаски Слима: они не только тащили сани так быстро, как только могли, но еще всю дорогу дрались и спаривались между собой, а также оставляли на асфальте дорожку изумительно пахучего дерьма. Не пойти за ними был бы грех.
