Читаем Полостан онлайн бесплатно
– Теперь вы понимаете, отчего я настаивал, чтобы у всех документы были в порядке, – позже сказал папа комитету – полудюжине мужчин и женщин, сплошь членам ИРМ и компартии, притом сплошь настоящим ветеранам и солдатским вдовам. Поезд тронулся часом раньше; они собрались в конце вагона. – Бонусному экспедиционному корпусу позволяют существовать лишь потому, что силы капитализма боятся на виду у всех подавить движение людей, которые за них воевали. Главнокомандующему Уотерсу хватает ума понять: если обнаружат, что в его вашингтонские лагеря просочились самозванцы, все закончится очень быстро. Товарищ Браудер пытался войти в главный лагерь в Анакостии, и его развернули у ворот. Не потому что он генсек компартии, а потому что он не ветеран. Эта мелкая проверка? Просто генеральная репетиция того, что можно ждать дальше.
– Я слышал другое, – сказал Букер Прайор. – Мне говорили, главнокомандующий Уотерс коричневеет на глазах. – Все с любопытством глянули на него. – Не, не в смысле, что он мулат, как я! Я про коричневорубашечников. Уотерс становится фашистом. Вычищает коммунистов. По крайней мере, так я слышал.
– Я уверен, на него сильно давят Бюро расследований и другие органы реакционного марионеточного правительства, поэтому он всячески старается показать, что в движении нет коммунистов. Искренне он действует или из чисто практических соображений, я намереваюсь выяснить. Наши революционные товарищи нашли в Вашингтоне другие места, еще ближе к центрам власти, и там мы сможем поселиться, если тактически выгодно будет для видимости дистанцироваться от главнокомандующего Уотерса.
Позже, когда поезд ехал по берегу озера Мичиган и солнце садилось над прерией, папа позвал Дон подышать воздухом на задней площадке тормозного вагона. Рабочие из поездной бригады, которым он показал профсоюзный билет, охотно их туда пустили.
– Красный закат, – произнес он неизбежную фразу.
– Они все красные, – ответила Дон, – из-за пыли, потому что засуха.
Она любила отца, но неспособность говорить ни о чем другом ее утомляла.
– Просто разреши мне минутку поэзии, моя милая маленькая профессорша.
Папа не курил из-за легких, но жевал табак. Глаза у него увлажнились. Он перегнулся через поручень и сплюнул жвачку на рельсы. Город давно остался позади, вдоль путей тянулись заросли кустарника. Местами на полосе отчуждения бродяги вырубили их и построили длинные узкие лачуги; бока проезжающих составов задевали брезентовые крыши и веревки с бельем. Поезд стучал по рельсам так быстро, что ни бродяги, ни комары не могли его догнать, но не настолько быстро, чтобы хотелось спрятаться от ветра.
– Ты родилась на красной заре, и теперь, хоть я не верю в приметы, мне думается, красные закаты что-то означают. Солнце садится над твоим детством. Ты уже взрослая. Да, знаю, тебе всего шестнадцать, но ты пережила больше, чем многие женщины вдвое старше тебя, а это кое-что да значит. Ты такая большая и сильная; мне с трудом верится, что ты моя дочь.
«Я не твоя дочь, – могла бы сказать Дон. – Покуда ты на грузовом пароходе ехал в Ливерпуль организовывать докеров, тебе наставил рога двухметровый налетчик по имени Джим О’Фаолейн, которого повесили через месяц после моего рождения». Однако она промолчала – пусть любуется дальше. Мужские взгляды были для Дон такой же частью естественного порядка вещей, как сила тяжести. Когда у тебя рост метр восемьдесят и веснушки, взглядов притягивается больше. Она носила джинсы – другой одежды у нее не было. На ранчо это никого не смущало. В метро, по дороге в мамину больницу, женщины в юбках и жемчугах мерили ее взглядом с ног до головы и смотрели неодобрительно. Мужчины пялились так, что на ранчо уже схлопотали бы по морде. По сравнению с этим любящий взгляд человека, уверенного, что смотрит на дочь, был терпимым. Теплым, как нежаркое закатное солнце.
– Будет короткая летняя ночь, а затем новый рассвет, – сказал папа. – Это случится в Вашингтоне.
– Что случится?
– Вашингтон – американский Петроград. Даже география такая же – реки, разводные мосты, дворцы капитала, военные базы, полные подневольных солдат, стонущих под бичами офицеров и ждущих своего часа. Будет Великая Июльская революция или Великая Августовская революция.
До сих пор Дон не услышала ничего нового – такими же мечтами обменивались мужчины за столом в коммуналке, пока женщины готовили им еду.
– Пора обсудить, какой будет твоя роль.
– Варить кашу? Я забыла рецепт.
Он рассмеялся:
– Я всегда видел тебя скорее кем-то вроде Вероники.
Дон почувствовала, что ее секрет грубо обнажили. Разумеется, папа видел Веронику, разговаривал с ней, думал о ней. Но Дон хотела, чтобы Вероника принадлежала ей одной. Папа на самом деле не знал Веронику, не знал, что та вынесла и какой ее это сделало, иначе не изрек бы такого проклятия.
– У меня никогда не было хороших отношений с твоей родней по матери, – продолжал отец.
Моей единственной семьей.
– Сейчас мне кое-что от них нужно. Поскольку они меня не любят и не доверяют мне, я прошу тебя стать… э…
– …посредником?
– Агентом.
