Читаем Пардес онлайн бесплатно
Мертвенно-бледная. Глаза подергиваются. Рот как из Беккета[231].
– Сколько тебе лет?
Я вытер губы.
– Восемнадцать.
Она протянула мне левую руку – тонкую, в жилках, – а правой, с черными ногтями, погладила по щеке.
– На, прими. – Она положила мне на ладонь две пулевидные таблетки. – Это поможет.
Золотые взрывы, с деревьев сыплются змеи, тигр в чудовищной глубине. Кто вы? – попытался было спросить я, но вместо этого сглотнул.
Она велела мне подниматься. Вряд ли я мог отказаться. На этот раз я спросил, кто она. Женщина рассмеялась:
– Почему ты спрашиваешь мое имя?
Мы вошли в дом. Дурнота закостенела в исступление: голые стены, мягкие ковры, трещины на потолке, мое отражение в зеркалах. Она схватила меня крепче. Белый шум. Наверху длинный коридор. Я прислушался, не раздадутся ли звуки рояля. Ничего. Мне хотелось бы вернуться, сказал я ей. Она молчала.
Она открыла дверь в спальню, на кровати в кружок сидели люди, ровняли полоски на ручном зеркальце.
– О черт. – Склоненный над зеркальцем Ноах удивленно поднял голову, ноздри распухли, виновато выпучил глаза. Рядом с ним Оливер с Эваном. – Где… э-э… где ты был, Дрю?
Эван, в обнимку со знакомой из Флоридского университета, впился взглядом в женщину, приведшую меня за руку.
– Значит, вы двое нашли друг друга. Я так и думал, Иден, что ты такой.
– Я хочу уйти, – повторил я, на этот раз ни к кому не обращаясь. – Я пытаюсь уйти.
Один из мужчин, сидящих на кровати, встал, указал сперва на девицу, потом на Эвана. Я прищурился, любопытно наклонил голову: мужчина говорил по-испански, что-то про деньги, и явно был не в духе. Эван заорал на него. Я вдруг очутился на полу. Мне врезали по губам.
Первым был Ноах, одним движением вскочил с кровати и повалил мужика. Я лежал на полу, разглядывал потолок, что-то теплое сочилось из губы на подбородок, странно, думал я, никак не получается поднять ни руку, ни ногу. Кто-то набросился на Ноаха, Эван ударил нападавшего в челюсть. Слева от меня Ноах боролся с тем, кто меня ударил. Женщина улизнула. Оливер на кровати рассмеялся, швырнул белый порошок кому-то в лицо. Я заметил кровь на костяшках Ноаха, меня рывком подняли на ноги, потащили прочь. Мы слетели с лестницы, снаружи нашли Амира – он пьяно обнимался с женщиной, которой, судя по виду, было лет сорок пять, если не больше, – и набились в стоявшее без дела такси.
Я ни разу не был в лагере. Летом обычно торчал в нашем крохотном доме. Я никогда никуда не уезжал так надолго, как в Ки-Уэст. Вернувшись, я обнаружил, что молчание в доме стало мучительно-напряженным. Родители почти не разговаривали друг с другом, отец уходил с Гемарой к себе в кабинет, игнорировал мои предложения присоединиться к нему, мать то плакалась Синтии, то висела у меня над душой. Ни о поездке, ни о моей распухшей губе не упоминали. Родители не заметили, что к дому я подошел с непокрытой головой и едва не забыл выудить из чемодана кипу, прежде чем зайти. Я отказывался признавать вину, которую чувствовал из-за того, что вверг родителей во вражду, набивал рот некошерной пищей или путался с ветеринаршей. Самое главное, я не привлекал внимания к безошибочному чувству свободы, которой я достиг, пусть на короткое время, в последние несколько дней, пока был предоставлен себе. Это молчание, по крайней мере, избавило меня от необходимости отвираться за всю неделю.
– Нравственный интуитивизм, – втолковывал рабби Блум в первый день после нашего возвращения, поделив нас на фракции для спонтанных дебатов, – исходит из представления о том, что в сфере этики нам вполне достаточно руководствоваться своими естественными наклонностями. – Рабби Блум решил, что Амир с Ноахом будут высказываться в пользу подчинения более крупным коллективным структурам вроде раввинистической традиции и правительства, а мы с Эваном станем утверждать, что человек сам в состоянии принимать нравственные решения и вмешиваться в это не след. (Оливеру было предложено присоединиться к любой из сторон или предложить третий подход. Он вежливо уклонился от упражнения.)
– То есть вы говорите, – сказал мне Амир, раздраженно теребя бороду, – что не возражаете, если кто-нибудь вроде Эвана Старка станет искать нравственные ориентиры в своей душе?
– Ты исходишь из предпосылки, что у него есть душа, – вмешался Оливер и закинул ногу на ногу. – А не только, к примеру, бесконечная черная пустота.
Меня раздражал агрессивный напор Амира, явно отточенный годами организованных дебатов.
– Должен заметить, что так формулировать мою мысль довольно-таки унизительно…
Эван вскинул руку, прерывая меня:
– Иден, не отвечай. Амир всю жизнь страдает от нравственной слабости, тут уж ничего не попишешь.
Рабби Блум вздохнул.
– В который раз вынужден напомнить, – он отхлебнул кофе, – давайте воздержимся от
Амир фыркнул:
– Если я считаю, что некоторых лучше не предоставлять самим себе, при чем тут нравственная слабость?
Рабби Блум потер чисто выбритый подбородок.
– Знаете что, давайте вернемся к тому моменту, после которого мистера Идена прервали, хорошо? Ари, как бы вы ответили?
