Читаем Пардес онлайн бесплатно
– “Четыре вещи отменяют злое предначертание, ниспосланное Богом человеку, – прочел он, – благотворительность, молитва, перемена имени и раскаяние”.
– Я так и думал.
– Ты же у нас
– О чем?
– Об этой формуле. Думаешь, так и есть?
Я пожал плечами:
– Первые три слишком хороши, чтобы быть правдой.
– Согласен, хотя я и надеялся, что они подействуют.
– Почему? – удивился я. – Тебе есть в чем каяться?
Эван загибал и разгибал уголок страницы, пока не оторвал. Скатал шарик из бумажки. Я со странным отвращением наблюдал за этим.
– Увы.
– Что же ты такое натворил? – Я разглядывал испорченную страницу. Казалось, кто-то – или что-то – отгрыз у нее уголок.
– То, чем я вовсе не горжусь.
– Я бы на твоем месте особо не беспокоился, – сказал я и невольно вспомнил все неловкие ситуации, в которые угодил с тех пор, как переехал во Флориду. – С кем не бывает.
– Вряд ли ты подумал о том же самом. Я не то чтобы постоянно чувствую себя в чем-то виноватым. К счастью, от этого я почти избавился.
– От чувства вины?
– Совесть – жуткое дело, Иден. Взять хотя бы прошлый Йом-Кипур. – Эван придвинулся ко мне, понизил голос. – Я тогда злился на Всевышнего.
– За что?
– За то, что убил мою мать. (Я вздрогнул, хоть и старался удержаться, и натужно закашлялся, чтобы Эван не заметил.) Ее не стало за несколько дней до Йом-Кипура. Мальчик я был наивный и решил отомстить. Меня ослепил гнев, я хотел, чтобы Бог хоть как-то меня заметил. Но я больше не хочу так злиться. Думаешь, это глупо? Верить, будто мы можем заставить Бога заметить нас?
Я потеребил галстук, затянутый так туго, что больно было глотать.
– И что ты сделал?
– Совершил три грешка.
– Идолопоклонство, прелюбодеяние, убийство?
Эван улыбнулся.
– Я довольствовался малым. Сходил на мессу, попробовал свинину, ну и кое-что еще.
Я оттянул воротник. Кадык ломило.
– Ты правда сделал это… в Йом-Кипур?
– Даже не сомневайся, – заверил меня Эван. – Но легче мне не стало.
– Тебе было стыдно?
Эван покачал головой – то ли с грустью, то ли с ностальгией.
– Нет. В душе было пусто, но стыдно мне не было точно. Круто, да?
– Это как посмотреть.
– Да как ни посмотри. Чувство вины лишено всякого смысла. Чувством вины мы оправдываем жестокость по отношению к самим себе. Человеку свойственно получать удовольствие от чужих страданий, но ведь причинять боль людям нельзя, а божеству боль и захочешь, не причинишь. Спрашивается, как быть? Вот мы и мучаем себя. Причиняем себе страдания. Чувствуем вину.
– Окей, – я пытался осмыслить его логику, – но тогда за что тебе стыдно сейчас?
Он провел пальцами по корешку Гемары.
– За то, что пострадал человек, кого я люблю.
Мы долго сидели молча. Мне не хотелось даже думать, что он имел в виду. Часть меня – мелкая, мерзкая часть – надеялась, что Эван говорил о положении в семье, а не, допустим, о последней своей девушке, но я сам не верил в это. Я разглядывал книжные шкафы, любовался спутниками моего отрочества: Месилат Йешарим, Шулхан Арух, Мишне Тора[140]. Наконец сказал Эвану, что пойду молиться дальше.
– На здоровье. – Он не двинулся с места.
Когда я вернулся, хазан уже затянул Унтанэ токеф.
Отец зыркнул на меня из-под талеса:
– Где ты пропадал?
– Гулял.
– Ты едва не пропустил шофар.
Раздался долгий дерзновенный звук шофара. Я старался думать о чувстве вины, о тшуве, о разрушении Храма, обо всем страдании в мире: геноциде, нищете, терроризме, нарушениях прав человека. Но в голове билась лишь строчка из “Макбета”, который, заслышав в последний раз трубы войны, воскликнул:
Вечером в воскресенье, промучившись битый час с укладкой волос, я отправился на концерт Софии. Его рекламировали как выступление одной из самых талантливых пианисток школы “Коль Нешама” и одновременно как важное ежегодное благотворительное мероприятие. Билеты стоили от ста долларов до тысячи с лишним для самых уважаемых жертвователей (Беллоу, Харрисов), мне же продали за тридцать шесть как ученику. Мать хотела поехать со мной (она охотно посещала любые культурные мероприятия), но я убедил ее, что концерт устраивается в основном для учащихся школы и лучше мне пойти с друзьями, да и билеты для взрослых стоили запредельно дорого.
