Читаем Пардес онлайн бесплатно
На следующий день после английского – лекции о меланхолии в “Как вам это понравится” – на большой перемене я отправился в библиотеку, чтобы подготовиться к контрольной по биологии. На заднем ряду одиноко склонился над книгой Эван и что-то прилежно писал. Я уселся напротив него.
Он поднял глаза:
– Иден.
– Пишешь сочинение?
– Скорее, статью, – ответил он.
– Не похоже на Гемару.
Он раздраженно показал мне обложку: “К генеалогии морали”.
– Читал?
– Не могу ответить тебе утвердительно.
– А Блум считал тебя начитанным.
– Я тоже так считал. Это же не для урока, так?
– Надо же, ты говоришь совсем как Амир. Нет, я читаю для себя.
– О чем?
Он опустил книгу, вызывающе посмотрел на меня.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что тебя очень интересует
Я вспомнил, как на вечеринке у Оливера он цитировал “Антония и Клеопатру”, и вновь заподозрил, что Эван читал сочинение, которое я подавал перед поступлением в академию. Я нахмурился, мысленно формулируя обвинение, если это можно считать обвинением. Меня задело не столько вторжение в мою личную жизнь, сколько то, что Эвану, возможно, стали доступны важные сведения обо мне. Я постарался отогнать эту мысль. Такое развитие событий маловероятно, практически невозможно, да и упоминание о желании, учитывая пристрастие Эвана к вопросам с намеком, не сказать чтобы уникально.
– Откуда ты знаешь, что именно я написал…
Он поднял руку, прерывая меня:
– Я не знаю, из-за чего ты завелся, Иден, да это и неважно. Ответь на один вопрос. Ты веришь в высшую ценность?
Я прикусил щеку. Кровь бросилась мне в лицо, словно я пришел на экзамен неподготовленным.
– Я верю в Бога.
– Окей, прекрасно, но я о том, что в основе Бога. О том, что Бог воплощает. Единое всеобъемлющее добро. Суть всех вещей.
Я взял учебник биологии, перелистал страницы.
– Пожалуй, меня можно убедить в этом.
– А что, если эта ценность – мы? – продолжал Эван. – Что, если мы сами определяем смысл собственной жизни?
Я уставился на него.
– Кто – мы? Мы с тобой? Человечество?
– Личный интерес. – Он крутил в пальцах шариковую ручку. – Воля одного-единственного человека.
– Вряд ли.
– Нет? А что тогда?
– Не знаю. Что угодно. Милосердие. Любовь. Самопожертвование. Воспитание детей.
Он покачал головой:
– Жизнь без ограничений. Смелость сказать себе “да”. Признать, что желание человека, реализованное как подобает, определяет ценность.
Я доброжелательно улыбнулся:
– Не очень-то убедительно, на мой взгляд.
Эван потянулся, выгнул спину.
– Ницше отвергает одну из главных составляющих человека, которой мы больше всего дорожим.
Я обвел взглядом библиотеку, завидуя всем тем, кто со счастливой миной на лице погрузился в обыденные занятия – делал уроки или писал довольно-таки игривые сообщения.
– Что именно?
– Атомистическую душу.
– Не убедил, – ответил я.
– Классическое представление о душе – что она существует, что она вселяет жизнь в тело. Что душа – это нечто неделимое и непреходящее. Ты во все это веришь, Иден?
– Разумеется.
– А Ницше не верит. Он предлагает забыть про это понятие.
– И ты с ним согласен.
Эван тыкал в пальцы концом ручки, оставляя черные точки.
– Одно время был согласен. Но теперь нет. Теперь я верю в противоположность.
– В какую противоположность? – спросил я. – Старое доброе бессмертие нешамы?
– Разумеется, – ответил он. – Грубо говоря, да.
– Значит, ты и в
Лежащий на столе экраном вниз телефон Эвана зажужжал, но Эван не обратил внимания.
– Верить в это было бы утешительно, не правда ли?
– Да, наверное, – согласился я. – Но если ты веришь в бессмертную душу, разве ты не обязан верить и в загробную жизнь?
– В каком-то смысле да, – сказал он. – Правда, может, не в ту, какой учат в Бруклине. Облака славы. Стадион цадиков. Шабес, умноженный на шестьдесят.
– Ясно. Так во что же ты веришь?
– Я не верю буквально в загробную жизнь, – он прикоснулся к книге, – или, точнее, в отсроченную загробную жизнь. Мне кажется, вся эта вечность доступна здесь и сейчас. Разве не странно – даже противно – воображать, как восходишь в вечность, чтобы там ничего не делать? Смиренно сидеть сложа руки? Почему бессмертия, божественности, духовного блаженства – назови как хочешь, – почему нельзя достичь всего этого здесь, на земле? Мы твердим, что жаждем независимости, но вот она перед нами – а мы до чертиков боимся ею воспользоваться. Почему бы просто не принять ее?
Я надавил на висок.
