Читаем Гроб онлайн бесплатно
Тогда она захотела закричать — отчаянно, во всё горло, — но скотч снова не дал рту открыться, и из глотки вырвался лишь протяжный, давящий стон. Воздух, не найдя выхода, ударил в голову изнутри, и на мгновение показалось, что череп вот-вот лопнет.
Ева замерла.
Дышала.
Просто дышала.
Почувствовала, как по телу медленно разливается что-то тёмное — неудержимый, животный позыв двигаться, которому она уже не сможет долго сопротивляться.
С кем она вообще говорит? От кого ждёт помощи?
От Бога?
Ева не верила в Бога. Нет, точнее: она надеялась, что Бога нет, — потому что если Он всё-таки существует, то это циничный ублюдок, который с явным удовольствием наблюдает за страданиями своей игрушки по имени «человек». Как иначе объяснить то, что происходит с ней прямо сейчас? Или таких людей, как её мачеха. Кто, в ком есть хоть искорка подлинно божественного, допустил бы то, что эта женщина сделала с маленьким Мануэлем?
Нет. Бога не должно быть. Если человек способен пережить то, что пережила она, — Бога не должно быть.
Она ничего так не желала в эту минуту, как проснуться дома, в своей постели. Прямо сейчас.
На Ляйенберга рассчитывать не приходилось: он не смог помешать тому, чтобы с ней снова это сделали. Скорее всего, спокойно спит и ничего не заметил. Если кто-то прокрался в дом и усыпил её во сне…
Давление на глаза стало болезненным.
Она поняла, что последние несколько минут ей удалось думать — по-настоящему думать, удерживаясь над пропастью. Но в тот же миг мысли кончились, и тот тёмный позыв вернулся с удвоенной силой.
Колени начали подниматься и опускаться сами собой. Босые пятки скользили по подстилке с тихим шорохом. Потом связанные руки начали описывать судорожные круги — Ева это замечала, наблюдала со стороны, словно тело принадлежало кому-то другому, кому-то, над кем у неё не было никакой власти. Движения становились всё более резкими, лихорадочными, колени снова и снова ударялись о крышку изнутри.
Но она не могла. Голова дёргалась из стороны в сторону, вздёргивалась вверх. Первый удар лбом о дерево — и всё. Контроль исчез окончательно. Она погрузилась в хаос слепых, судорожных движений, которые раз за разом болезненно обрывались о стенки и крышку гроба, — пока тьма не поглотила её целиком.
Когда она пришла в себя, первым, что она почувствовала, было облегчение.
Тягучее, почти блаженное — в той мягкой полосе между сном и явью, где боль ещё не успела вернуться.
Она хотела открыть глаза — и не смогла.
Подняла руки — и упёрлась в дерево.
Она не в своей постели. Глаза не открываются. Рот не открывается. Руки связаны.
Сомнений не осталось: она всё ещё в гробу.
И скоро умрёт.
Это осознание разом выпило из неё все силы, как вода уходит в песок. Она больше не чувствовала рук, не понимала, как лежат ноги, — тело словно перестало существовать, растворилось в деревянной темноте.
Ей было всё равно.
Ева почувствовала, будто закрывает уже закрытые глаза. Отпустила себя. Сознание таяло, уходило куда-то вниз, в тихое и безболезненное…
Она резко распахнула глаза.
Тело рывком поднялось — она сидела в постели, захлёбываясь воздухом, словно только что вынырнула из ледяной воды в самый последний момент. Лёгкие жгло. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно было в тишине комнаты.
Всё её существо вмещало сейчас лишь одну мысль, простую и оглушительную, как первый удар колокола:
Прошло какое-то время, прежде чем она смогла разглядеть окружающее. За окном стояли сумерки — бледные, стылые, позднеосенние. Примерно половина восьмого утра.
Ева вспомнила о докторе Ляйенберге.
Психиатр уверял накануне, что оставит дверь своей комнаты открытой.
Она спустила ноги с кровати — колени отозвались тупой, ноющей болью. Накинула халат, вышла в коридор и замерла, прислушиваясь. Тишина стояла абсолютная, почти осязаемая. Она нащупала выключатель — и только тогда заметила, что рука адски болит.
Взглянула на ладони.
И едва не вскрикнула.
