Читаем Мост онлайн бесплатно

Она не понимала, зачем остальные девочки там болтаются. Билли Бласко был настоящим взрослым по всем параметрам, на голову выше Кэтлин, с круглыми глубоко посаженными карими глазами и с такими длинными ресницами, каких она ни разу не видела у мужчин. Его брови, широкие и угловатые, были похожи на изгибающихся гусениц. Каштановые кудри спадали ему на лоб, и ходил он в облегающих белых хлопковых шортах с высокой талией, как у женских.

Пока остальные девочки размахивали палками и флиртовали с Билли, он повторял «dobry», что значит «хорошо».

У Билли и девочек все было dobry, но Кэтлин хотела серьезно заниматься теннисом, и в конце первой недели подумала было уйти.

Как выяснилось, думала об этом не она одна. Две девочки устали махать палками и сдались. Еще две решили поехать в лагерь для пловцов. Остались Билли и Кэтлин.

Как только они оказались вдвоем, английский Билли внезапно улучшился. Он сказал, что рад остаться с ней наедине, потому что понял, что из всех девочек только она относится к делу серьезно, когда увидел ее ракетку «Данлоп». Его отцом был Петр Блашко, знаменитый чешский теннисист, который играл на Олимпиаде 1908 года, и Билли не хотелось тратить полученные от него знания на несерьезных людей. Ему не настолько нужны были деньги. Его родители мудро отправили бóльшую часть денег вместе с ним в Штаты в 1937 году, но сейчас вся его семья застряла в Европе. Он сказал Кэтлин, что не знает точно где. И предпочитает не думать об этом, иначе ему становится плохо. Он просто хочет играть в теннис.

Когда он рассказал ей это, Кэтлин оттаяла, и каждый вечер того июля они встречались на корте Тауэр-Хилл за зданием ее школы.

Для начала, сказал Билли, Кэтлин надо выучить географию игры. Ей нужно понять «прямоугольник», который он называл странным непроизносимым словом «obdĺžnik». Каждый день они проходили корт от начала до конца, и Кэтлин впечатляло, что Билли может дойти от одной задней линии до другой с закрытыми глазами. Он говорил, что она не может называть себя теннисисткой, пока не научится делать так же. Кэтлин закрывала глаза и шла, считая шаги, и через несколько дней обнаружила, что может обойтись и без счета. Она запомнила расположение сетки, линии подачи, правого и левого квадратов и линий одиночной игры и могла найти их вслепую.

— Все думают, что главное в теннисе — удар. На самом деле это postoj. Поза. Как ты стоишь, как двигаешься. Ты всегда должна понимать, где находишься.

Кэтлин пришлось заново учиться ходить, прыгать и бегать, и Билли показывал ей схемы шагов, напоминавшие фокстрот, которому ее учила мать.

Билли соглашался:

— Теннис — тоже своего рода танец.

Когда наконец пришло время бить по мячу, Билли показал ей как подавать и как обороняться. Он показал ей удар справа, удар слева, плоскую и крученую подачу, свечку, резаный, удар с верхней подкруткой и ее любимый удар — смэш. В конце месяца, когда Билли сказал, что она играет dobry, она знала, что он говорит искренне.

Складывая постиранное белье в квартире 14Б и слушая завывания Элвиса, Кэтлин вспоминала тот вечер: пахло горячей землей, с баскетбольной площадки неподалеку доносились крики игроков и стук мячей. Пару раз мимо проехала машина, и это все, что она помнит до того, как Билли прошептал «Катарина…» и провел рукой по ее руке, пока их пальцы не переплелись. Они ушли за школу, на заросшее поле, где девочки осенью играли в хоккей на траве и где они с Билли встречались каждый день до конца лета, когда Билли вернулся на последний курс Делавэрского университета, а Кэтлин пошла в одиннадцатый класс.

Два года спустя, когда Кэтлин поступила в Делавэрский университет и встретила Вирджила Беккета, у нее не было причин не говорить ему о Билли Бласко. Но и причин говорить о нем тоже не было. Вирджил не спрашивал.

Кэтлин закончила разбирать одежду мальчиков, и снова зазвонил телефон. Она вскочила чтобы ответить.

— Дом Беккетов, — сказала она.

— Приветик, — сказала женщина из трубки.

— Могу я спросить, кто звонит? — спросила Кэтлин.

— Даже не знаю, — ответила женщина и икнула. — Можешь?

Кэтлин зажала трубку плечом и оперлась на стену.

В прошлом апреле, прямо перед тем, как Вирджил объявил, что больше не будет пропускать ужин, он однажды пришел домой очень поздно. Она помнила, что это было в среду. В том, что Вирджил напился в среду, не было ничего необычного — ее муж обычно выпивал по средам и четвергам, чтобы справиться с рабочей неделей, — но тогда он был совсем не в форме. Кэтлин не могла поверить, что он в таком состоянии сел за руль, но вот он приехал, почти спит на дверном косяке, одежда и волосы в страшном беспорядке. Он сполз по стене гостиной и улыбнулся ей ужасающей улыбкой.

— Вирджил, — сказала она. — Боже, что с тобой? Ты в порядке?

Вирджил закатил глаза и усмехнулся.

— Ты в порядке? — передразнил он.