Читаем Мост онлайн бесплатно
Дело было весной сорок восьмого, после ее последнего межуниверситетского теннисного турнира. Кэтлин оставался месяц до выпускного, и она только что победила Линду Кент, чемпионку Университета Мэриленда, выиграв матч-пойнт в партии из шестнадцати геймов. Они шли ноздря в ноздрю, но последнее очко досталось Кэтлин. Ей аплодировали стоя. Доктор Уильям Карлсон, глава Университета Делавэра, который пришел на матч с дочкой, отстоял очередь, чтобы пожать ей руку. Он сказал, что она поразительно вынослива для женщины, надо же — шестнадцать геймов подряд!
Доктор Карлсон провел войну, строя авиабазы в Арктике, за что получил орден Почетного легиона. Он повторил, что никогда такого не видел, взял ее за запястье и поднял ее руку вверх, как будто она принадлежала ему. Кэтлин было неловко.
Она попозировала фотографу на корте. Один из снимков доктор Карлсон велел распечатать и вставить в рамку, чтобы повесить ее в библиотеке, рядом с фотографиями других успешных выпускниц.
Университет Делавэра только недавно перешел на совместное обучение, поглотив Женский колледж Делавэра и превратив его в Школу искусств и наук. Новый ректор, отвечая на бесконечные звонки встревоженных преподавательниц, студенток и выпускниц, озаботился тем, чтобы показать женщинам, что им здесь рады, так что фото Кэтлин в теннисной форме с ракеткой «Данлоп голд уинг» на плече повесили рядом с тремя самыми известными девственницами университета: Морин Кентербери, решавшей на доске уравнение, Джоанн Лаббл в белом халате у ряда пробирок и Мередит Мезник с секатором в университетских теплицах. Подпись под фотографиями — Кэтлин она никогда не нравилась — гласила: «Выдающиеся женщины УД».
Конечно, Вирджил тоже пришел. Он не пропустил ни одного ее матча в Делавэре, а как‐то раз даже одолжил у кого‐то обшарпанный «плимут» 1936 года и приехал с друзьями поболеть за нее в Нью-Хейвене. Перед матчем Кэтлин иногда поднимала взгляд и видела, как он смотрит на нее с трибуны. В эти моменты она не могла поверить, что этот красавчик принадлежит ей, и ей приходилось напоминать себе об этом.
Тем октябрьским вечером в библиотеке, когда Вирджил заковылял в ее сторону, Кэтлин удивилась, когда он остановился у стола, за которым она сидела.
Симпатичные парни не обращали на нее внимания — она была слишком высокая, — но вот перед ней стоит красавчик по кличке «Таб» и пытается починить какую‐то явно не сломанную часть своего деревянного костыля. Он посмотрел на нее из‐под светлой челки.
— Теннис в библиотеке? — спросил он.
Кэтлин залилась краской. Только через несколько месяцев она признается, что Уолтер умер за неделю до их встречи, что ее мать плохо себя чувствовала и что она была в теннисной форме, потому что у нее закончилась чистая одежда, а постирать грязную было некому. Она показала пальцем на пластинку Чарли Паркера, которую он держал в руках, и спросила, играет ли он на саксофоне.
— Играю ли я на саксофоне… — ответил он.
Только через два дня Кэтлин поняла, что на вопрос он не ответил.
Кэтлин Лавлейс не была тщеславной. Она прекрасно осознавала недостатки своей внешности. Лицо у нее было из тех, на которые лучше смотреть под углом. Глаза слишком широко расставлены, нос слишком близко к нижней губе — Рут как‐то посоветовала ей говорить людям, что черты лица у нее голландские и бельгийские, — но Кэтлин не могла не признать, что входить в университетскую столовую под ручку с Вирджилом Беккетом было приятно. Он был широкоплечим парнем с рельефными мускулами, которые, как она позже выяснит, не заработал. Он никогда не занимался спортом. Его светлые волосы были разделены косым пробором. Одна из прядей вечно падала ему на глаза, как будто бросая всем вызов: «Попробуй в меня не влюбиться».
Кэтлин редко вспоминала Билли Бласко, когда была с Вирджилом, хотя, оставшись наедине с собой, она легко могла воспроизвести каждую деталь каждого мгновения, проведенного вместе. Эти жаркие дни за теннисным центром, когда они лежали рядом, обнаженные, и обсуждали теннис, или ночи, когда Кэтлин ускользала из своей комнаты и они долго гуляли вдоль Брендивайн-крик, проходили мимо мартышек в зоопарке и погружались в черный городской воздух Вашингтона. Названия магазинов и рекламные щиты казались звучными и волшебными — «Плейхаус», «Ландшафтное бюро Джой», «Пианино и оргáны Г. Ф. Робелона», «Ле Мар — седьмое небо моды», — и Кэтлин помнила, в какой восторг она пришла, услышав как‐то ночью полицейскую сирену; как на них в темноте неслась машина, как бешено колотились их сердца, как они забежали в фойе огромного здания «Дюпон» и чуть не врезались в витрину «Мэншур & Приттимэн», с которой на них смотрели манекены в строгих мужских костюмах. Или те ночи, когда они доходили аж до железнодорожной станции, чтобы Билли показал ей часы «в романском стиле».
