Читаем Соленга онлайн бесплатно
Я был горд тем, что стал частью этого нового для меня ощущения — коллективной воли, коллективных чувств. Я шел на педсовет, как на маленький праздник, поскольку на всех почти предыдущих собраниях обо мне говорили хорошо, и я все больше и больше прирастал к Парфенову, Фаику, Зинаиде, Марье Ивановне, Сердельникову и многим другим.
Мне сказали, что будет заслушан мой отчет о работе. Официально сказали. Так первокласснику говорят впервые: «Мы тебя разбирать будем, на середину поставим, родителей вызовем». А он, дурачок, рад, потому что его заметили вдруг, выделили. И он треплет язычком: «Меня разбирать будут, родителей вызвали». И горд тем, что его «я» выделено среди прочих, и мерещится ему, как будут говорить о нем, как он скакал по партам, так ловко тогда получилось, когда он указку схватил и как саблей ею размахивал, и кричал: «Кто смелый, подходи!» И никто не подошел, потому что он чувствовал себя самым сильным. А теперь его за это разбирать будут, и он счастлив. И неведомо ему еще, что в этом разбирательстве нагнетутся черные силы против него, что колечко вокруг маленького «я» стиснется, и ярость детская, и гнев учительский, и строгость родителей сомкнутся вдруг, опрокинут его, смелого и такого сильного, сомнут, и горькие слезы обиды захлестнут маленькое человеческое «я».
Педсовет проводили в моем классе. Наш классный уголок на стенке с последними фотографиями, наш последний выпуск литературных новостей, расписание Уроков Совершенства. И я — радостный и по-хозяйски уверенный в себе. В чистенькой рубашке (мама отгладила накрахмаленную), в галстуке, тоже особенном — мама сшила. Щеки у меня еще не горят, но вот-вот… Я рассказываю о своих замыслах: о коллективности говорю, которая богатством каждой отдельной личности определяется, об успехах Вани Золотых рассказываю, об Анечке, об Алле, о Скирке и Саше говорю, о школе как о культурном очаге и не забываю сказать (специально в памяти себе зарубил) о том, что мне помогли в работе и Парфенов, и Фаик, и Зинаида, и Сердельников.
Мой захлеб слепит меня: радужные картины меняются перед моим взором, они-то и отделяют меня от коллектива. Мне бы помолчать секунду, забыть, зачернить мою радужность, на секунду увидеть чужие глаза, чужое нетерпение рук, которые места себе не находят, то голову подпирают, то по парте ерзают: когда же он кончит трезвонить, не понимает, что не о том сейчас речь идет, ах какой неумный человек! А мои радужные картины плывут в горячих волнах моей взволнованности — я хочу, чтобы все видели моих ребят сильными, гражданственными и гармоничными, я доказываю, что дети чище и лучше нас, что это всегда так было и будет, что в этом смысл и жизни и прогресса, что нам, взрослым, есть чему учиться у наших ребятишек: и нравственному чутью учиться, и нравственному поступку, и этой бесконечной энергии созидания.
Меня несколько насторожили вопросы, которые были заданы мне: «А как планировалась работа?», «А кто утверждал план работы?», «А как согласована работа с физкультурником, с завучем, с вожатой?»
И несколько отчужденная манера Парфенова как-то вдруг обозначилась, он словно уходил от моего взгляда, в котором, видимо, застыл не то стыд, не то недоверие. Он был с ними, с этими сидящими моими коллегами, которые будто и не смотрели в мою сторону, а чего-то ждали. Ждали, когда я кончу отвечать на вопросы. Ждали, когда погасну. Чтобы завершить предрешенный ход педсовета.
Сердельников Александр Васильевич сидит рядом с Завьяловой, о чем-то переговариваются, так спокойно и ласково улыбается Сердельников, в мою сторону никак не смотрит, рукавом от меня отгородился, и Завьялова в мою сторону не смотрит, и хоть они ничем не выказывают своего отношения (напротив, очень уж доброжелательно были заданы вопросы ими, этакие подсказывающие вопросы, за которые я ухватился, и снова развернул о своей работе, там, где стыки были с обоими учителями), а все равно от них некоторая враждебная отчужденность идет. А не должна бы идти. Еще вчера Сердельников подошел к нам с мамой на огороде, где мы со всеми картошку сажали, и лопату мне стал точить, этак слоями мягко снимал он с кончика лопаты металл, как бритва стала лопата. И Сердельников со мной еще посидел тогда и в сторону Завьяловой кивнул, которая с двумя детишками, такими ладными и ухоженными, сажала картошку…
— Вот ее детишки, а картошку привозил отчим, — пояснил он. И я был поражен, потому что запомнился мне маленький хромой человек с широкими плечами, а внизу все на конус шло, может быть, из-за одежды — плащ-палатка вверху, а внизу резиновые сапоги, и голова в ушанке огромной, и глаз почти не видно — все лицо в щетине. — Как же, его детишки! Куда уж деться. Он-то не живет с нею, а к детишкам ездит, харч привозит иной раз.
И мне жалко стало Зинаиду. И я потом долго играл с ее ребятишками и все восторгался: до чего же дети славные.
И с Сердельниковым мы разговорились, и свою историю мне он только вчера доверительно рассказал. Так рассказывают только самому близкому человеку. И я это очень оценил.
