Читаем Соленга онлайн бесплатно
Два начала боролись во мне, помимо моей воли. Первое — духовно-творческое. Здесь давали о себе знать мои пристрастия к живописи, литературе, философии. Я не мог в себе долго носить то, что накапливалось и отстаивалось на дне моей души. Отсюда и жажда учительствования и проповедничества. Мне нужна была среда. Чистая и искренняя. И я восторгался детской доверчивостью. И страдал от того, что они не принимали меня. Мучился, видя, что они не в состоянии подняться на мою высоту. И не понимал, что у них своя высота, своя истинность.
Второе начало я назвал игровым. Зеленые холмы, сочная поросль, бархатистость полей, теплая земля, шершавость стволов, звенящие ручьи, ясное небо, счастливые песни птиц — все это, оказывается, имеет прямое отношение к воспитанию. Все это соединяется с детской душой, является частью ее жизни. Жизни, несоединимой с моим заумным проповедничеством.
Детская душа нуждается в одухотворении не только силами природы, но и силами культуры. В игре я вдруг увидел могучее средство, способное соединить духовное и природное начала. Игра на вольном просторе обнаружила самое разное в детях, их живую пытливость, ловкость и сноровку, раскованность и бесстрашие, нежность и беспощадность. Они состязались в благородстве. Здесь не было скидок на возраст, разум, на силу или слабость. Здесь властвовал закон игры: вольный, справедливый.
Но в игре было что-то еще, чего я не мог понять. Что-то манило и исчезало, необыкновенно прекрасное, не просто притягательно-красивое, а истинно прекрасное, которое уже обозначилось, но сторонилось меня, потому что истинно прекрасное чуждо суетливой шумности, бездумной сварливости и жадной рекламности.
Я потом у Блока где-то прочитал, что истинно прекрасное не взять силами той любви, которой люди любят красивое, или умное, или доброе, или правдивое, которой они любят закат солнца, красивую женщину или стройную диалектику.
Так вот эти два начала, манившие меня в общении с детьми, я не мог взять силами той любви, которая развивала во мне эгоистические свойства, отчуждение в конечном итоге и от детей и от взрослых.
Когда там, в соленгинской чистоте, состоялось это мое первое сближение с игрой, мне многое открылось.
Летом, в каникулы, я заехал в пионерский лагерь, где начальником был физрук нашей школы Сердельников Александр Васильевич.
Я терпеливо прождал почти весь день, пока Сердельников проводил планерку, бегал в воинскую часть, получал какой-то инвентарь, на ходу писал программу «Вечера сказок». Вокруг меня все кипело. Я чувствовал себя так, точно был вписан в кадр комедийного фильма, где дети с ошалелым смехом и гомоном, напоминающим птичьи базары, пробегают мимо стороннего наблюдателя. В порядке самоутверждения я стал критически всматриваться в их суету.
В двух шагах от меня прошел отряд. Возглавляла колонну совсем уже немолодая женщина в пионерском галстуке. Она делала отчаянные попытки придать своим движениям бодрую приподнятость: пела и размахивала рукой (другая рука была занята огромной хозяйственной сумкой).
Изредка она оглядывалась на мальчишек и выкрикивала:
— Барашкин, не выходи из строя! Чалый, подтянись!..
В Барашкине я узнал ученика нашей школы. Он меня не видел, и я с интересом стал наблюдать за ним. Барашкин, должно быть, наслаждался тем, что дразнил воспитательницу. Он то и дело выскакивал из строя, зачерпывал ладонью воду из речки и похлопывал себя и товарищей по спине.
Потом отряд «приставил ногу». Воспитательница раздраженно обратилась к девочке, очевидно, председателю отряда:
— Таня, дальше так работать невозможно! Барашкин и Чалый ведут себя безобразно. Надо принять меры.
Таня строго приказала:
— А ну, Барашкин, выйди из строя! И ты, Чалый…
Когда оба вышли из строя, отряд рассмеялся: Барашкину вздумалось строить гримасы, а Чалый стал подтягивать штаны. Тогда воспитательница предъявила ультиматум: или дисциплина, или она сейчас же отправит Барашкина домой.
Я не знаю, чем кончился этот эпизод, потому что тут же ушел: неловко стало наблюдать за развитием конфликта.
Вскоре я повстречал изгнанного из отряда Барашкина, которому не преминул сделать внушение:
— Нельзя, брат, школу подводить, нехорошо.
Может быть, от того, что я назвал его братом, а может, и еще по какой причине, Барашкин вдруг погрустнел, и глаза его, так мне показалось, увлажнились. Я обнял его за плечи, а он будто ждал этого, уткнулся в мою грудь и заплакал. Я был в растерянности и не знал, как быть. Я чувствовал, как моя рубашка становится горячей от его слез.
— Вы расскажете отцу? — вырвалось у Барашкина.
— Не собираюсь я ничего говорить твоему отцу, — сказал я.
