Работая долгие годы над игрой уже после соленгинского периода моей жизни, я то и дело обращался к методу Дьяченко, который в свое время был описан В. Тендряковым в романе «За бегущим днем». В этом романе метод назывался «оргдиалогом». И суть его заключалась в тенденции преодолеть некоторые «просчеты» сложившейся классно-урочной системы за счет внесения в урок более совершенных форм общения, то есть подлинной коллективности. Ведь на уроке что происходит? «Не подсказывай!» — а следовательно, не помогай товарищу. «Сиди тихо!» — а следовательно, не проявляй активности. И усредненный темп продвижения вперед — сильного придавят, а слабого недотянут. Какая уж тут коллективность, если не учитывается принцип от каждого по способностям или один за всех и все за одного!
У меня нередко спрашивают: «А кто такой Ривин?» И я отвечаю: «Был на Руси в двадцатые годы такой замечательный педагог. Свой метод, этот «оргдиалог», он назвал «талгенизмом». От слов «талант» и «гений». Вот на что был нацелен метод! В те двадцатые трудные, голодные годы по-ломоносовски мечтал учитель о том, что может российская земля рождать талантов и гениев!»
И снова я вспоминаю слова Герцена: «Будущее России в сегодняшних мальчиках… Они — зародыши…» Всей своей личностью, всем арсеналом средств учитель не просто учит, но и развивает дарования. Богатство страны в богатстве дарований. Богатство страны (пусть не покажется читателю этот вывод дерзостью) в богатстве педагогических талантов, педагогических методов, развитых форм общения.
К. Маркс назвал коммунизм производством развитых форм общения.
Развитые формы общения в школе! Для меня это идеал воспитания. Душа общения — труд. Главным врагом развитых форм общения является авторитарность, бездуховность, отчуждение. Игра способна придать труду радость, высокий порыв, научить взаимовыручке, заботе о каждом.
За игрой — будущее.
19Мама жила страхами. Иногда страхи сильно приглушались, и мама ничего не боялась: в такие часы она была мудрой и прекрасной. А потом вдруг наступали минуты, когда вся она от страхов делалась неузнаваемой, теряла голову — и тогда на нее смотреть было невыносимо.
Я не знаю уж, кто, но кто-то точно рассказал маме о моих делах. Узнала она, что я выступил против всех, что и теперь не слушаюсь никого, веду себя недозволенно. Однажды она встретила у порога: «Ну, ну, проходи, сыночек». Лицо ее было мрачнее тучи.
— Что стряслось? — спросил я.
— А ты считаешь, что ничего не случилось! Ты считаешь, что ведешь себя правильно! Как ты смеешь идти против всех! Я не для того тебя растила, чтобы ты, как бешеный, на людей кидался! Стыда у тебя нет! Совести нет!
— Что за глупости! — пытался я оправдаться.
— Не глупости! Все знаю про тебя!
— Мама!
— Не называй меня мамой. Случится что́ — как я тогда буду здесь без тебя?
Я молчал. Обидно было до боли.
— Сыночек, давай уедем отсюда! Все говорят, что надо уехать. Директор тебе только добра желает. Поверь мне, я умею разбираться в людях. Уедем отсюда. Хочешь — напишем письмо Серафиме Павловне, всегда она нам поможет…
— Никаких писем! Все будет хорошо. Дай мне самому разобраться во всем.
