Читаем Соленга онлайн бесплатно
— А я женился на ученице бывшей. Нинка в десятом училась, а я сразу после армии физруком стал работать. И как школу закончила, так и свадьбу сыграли. Да вот теперь стала дурью мучиться. Уехала от меня к матери. Даже не знаю, чего и делать. Опомнилась. Говорит, ты меня силой взял. А какой силой, когда еще два месяца после окончания школы мы с нею встречались.
— Да наладится все, — успокаивал я. — Вы-то вон какой видный мужчина. Таких мужиков нынче, — подделывался я своей рассудительностью под общий ритм соленгинской жизни, чтобы вот так при общем движении быть. И картошечку в сырую унавоженную землю посадить, и лопату наточить, и маме подбежать помочь, выхватить у нее мешок с картошкой — ну кто тебя просит подымать?! Да расправить плечи, чтобы на зов Парфенова: «Ну как, не притомился?», ответить: «Прекрасно! В такую радость эта сельская работа», — и эти крохотные осколочки бытия в одну-единую жизнь складываются, которая здесь, в Соленге, и может только быть. Только на этом зеленом косогоре, где учительству отвели самый лучший кусочек земли под огороды, можно было вот так всем кучно расположиться на короткий ужин: картошки наварили, грибочки — остаточки снесли, лучок, по рюмочке из граненых стаканчиков налито, и так на свежем воздухе, какое же это счастье! И какая же радость моей маме, наконец-то все свое, и огород свой будет, какая это помощь, когда даже при самом плохом урожае, а здесь почти не бывает плохих урожаев на картошку-то, так вот, в любом случае будет самое меньшее мешков десять. И под эту картошку уже с Сердельниковым договорились вырыть погребок в подполье. Еще Ириней обещал прийти. «В один день выроем подпол», — говорит мне Сердельников, и так приятно оттого, что следующая зима при полном избытке будет проходить. И я, конечно же, на участие участием отвечаю, Сердельникову всю душу свою выкладываю. И в его горе вхожу. И готов разделить его горе. Мирно и хорошо мне было еще вчера с Сердельниковым. А тут вдруг его понесло, точно он надвое поделенным оказался. Та половина, которая со мной вчера была, там на огороде и осталась, а совсем новая сейчас только прорезалась:
— Конечно, я такого образования, как Владимир Петрович, не имею. Но, по-моему, он не тем заниматься стал. Превышает во всем свои полномочия, чего не может быть в слаженном механизме школьного заведения. У меня вся работа спланирована, и я не просил Владимира Петровича помогать мне. Конечно, я ничего против не имею, чтобы он секцию вел, но он же не только секцию ведет, а вообще физкультурную работу в школе превратил в хаос. Ребят всех сбил, а это нетрудно сделать, я тоже мог бы подбить детей на какие угодно дела. У нас есть в школе порядок и дисциплина, которые мы никому не позволим нарушать…
Я ушам своим не верил. Пытался с места спросить Сердельникова, о чем он говорит, но меня остановили.
Потом Завьялова поднялась. У нее лицо широкое, подбородок выдался вперед, и как будто нет нижней губы, а только верхняя. И румянец на плоских щеках с белыми пятнами тонет в хмурой блеклой сыроватости, точно она замерзает. И говорит она — как напильником по лопате:
— Не владеет методикой. Панибратство. Школа — не университет. Прочных знаний при такой методе быть не может.
В этом же зеленом платье с белым воротником она была и вчера, когда позвала к себе нас с Сердельниковым. Широкая кровать с горой подушек, деревянная этажерка в углу с учебниками, несколько книг из библиотеки: Гайдар, Горький, Шолохов. Стол, за которым мы сидели, накрыт желтой клеенкой, протертой на углах, и рисунок стерся на клеенке, еле бледнеется зеленый узор, и фикусы на окнах вытянули свои перья, и традиционная северная закуска на столе: грибы, лук, треска жареная, пирог с капустой.
— Ешьте, — ласково приказывает Зинаида Ивановна. — Я музыку поставлю.
Мы с Сердельниковым говорим, что хозяйка готовит на славу, и Завьялова ни с того ни с сего заливается смехом, так ей пришлись по душе наши комплименты. И ничего мне Завьялова тогда не сказала: ни о своих претензиях, ни о готовившемся коллективном воздействии.
