Читаем Соленга онлайн бесплатно
За свою жизнь я немало встречал людей, похожих на Нечаева. В них соединялась широта и покорность, государственность и непомерное честолюбие, вселенские боли и низменные страсти. Они отличались волчьим здоровьем и адской работоспособностью. И умирали они как-то непонятно. Быстро. Будто после рабочего дня. И после них ничего не оставалось: ни доброй славы, ни соратников, ни традиций. Все уносили с собой. Мне однажды кто-то заметил: они всю жизнь вытаптывали все вокруг себя. Они уходили в землю только с этой вытоптанной зоной. Такой сильной в жизни и одинокой в смерти была моя дальняя родственница, Серафима Павловна. Десять лет спустя после ее смерти я побывал у нее в доме. Я был поражен тем, как всего лишь за десять лет все могло прийти в такое запустение. Повалился кирпичный забор, перекосился вход. Даже порог разъехался так, что приходилось ступать, выбирая место. В комнате было темно, грязно и душно.
— Кто там? — раздался жалобный голос, и чья-то рука потянулась к окну и сдернула черное покрывало.
В крохотной сгорбленной старушке я узнал мать Серафимы Павловны. Раньше я называл ее бабушкой.
— Это я. Володя Попов, — сказал я.
Бабушка встала и подошла ко мне. Протянула руку к моему лицу.
— Я ничего не вижу и плохо слышу, — сказала она.
— А для чего окно закрываете?
— Так мне лучше, — ответила она и заплакала.
— А где же внуки? Где все? — спросил я и вскрикнул: что-то крохотное проползло по моей ноге.
— Мыши, — сказала бабушка. — Они ничего не боятся. А кошек нет. Сбежали… А мама жива?
Я рассказал ей о себе, о маме, а потом ушел. А перед глазами была сильная, смелая, щедрая Серафима Павловна тех лет, когда я еще был ребенком, и старая, забытая, совсем одинокая ее мать. Я подумал: и Серафима Павловна и Нечаев были охвачены особого рода бездумностью, они считали, что они вечны, а потому не думали о завтрашнем дне. Эта коварная, граничащая с аморальностью жестокая бездумность по-своему разрушала человеческие жизни, уничтожала любовь в самой любви, корежила на разные лады родственные чувства, утверждала разобщенность.
Я думал: имело ли это все отношение к воспитанию моих детей — Золотых, Барашкина, Лакшеева? Какими невидимыми нитями связывались человеческие трагедии с моей жизнью, с моей работой, с моими детьми? Я чувствовал: связь непременно здесь была. А в чем она — этого понять не мог…
Время покатилось в Соленге легко и весело. И я уже решил про себя: все прежнее позабылось. Я изо всех сил старался, чтобы все хорошо было. Все поручения кидался выполнять первым, с Фаиком был предупредителен, к Парфенову по поводу любого пустяка ходил за разрешением. Сердельникову отремонтировал с детьми физкультурный зал, с колхозом договорился трудовой лагерь разбить на берегу реки.
Я был уверен в том, что всякие раздоры позади. Только крохотная часть моей души будто ощущала что-то несуразное в контактах с учителями. Иной раз вдруг замолкали педагоги, когда я в учительскую входил: с чего бы это? А я в такие минуты как ни в чем не бывало еще веселее глядел, с Сердельниковым обнимался: «С вас причитается за ремонт физзала», либезил перед Фаиком: «Заметьте, я первым сдаю ведомости, при раздаче наград не обойдите и меня своей милостью…» Улыбались и Фаик и Сердельников. Даже похваливали меня.
Мама не верила моим заверениям, что все ко мне хорошо относятся. К ней поступали иные сведения. И она по-прежнему просила:
— Сыночек, уедем отсюда.
Когда мама произносила эти слова, я кричал, возмущался. Мама плакала, и мне было стыдно. И я просил у нее прощения. А она не прощала. Я шел в школу, а то состояние, какое было рождено моей истерикой и мамиными слезами, не оставляло меня. И как я ни старался быть веселым, а все равно холодная настороженность сидела во мне.
Много позднее я понял, что процесс изоляции «неудобного» чудака сложен и в разных формах может проходить — открытых, скрытых, тихих и бурных. Изоляция — это работа. Большая и долгая. Она может строиться и на таких движениях, где дух отчуждения материализуется как бы подспудно. Вроде бы и нет ничего, а изоляция происходит, крепнет, изоляционная лента пеленает тебя, настоящая, крепкая, хватательная. Бережно и неприметно пеленает: ноги, руки, лицо.
Я тогда не понимал, да и теперь не могу в толк взять тончайших механизмов отчуждения одного человека от других. Каким образом созревает идеальное решение? Как оно поддерживается, подогревается? Может быть, есть в законах отчуждения что-то всесильное, чего не способен постичь человеческий ум?
