Читаем Собака Вера онлайн бесплатно
Десять лет назад Петя увлекся фотографией. Фотографировал очень много меня, друзей, учеников. Недавно собрал из этих снимков целый альбом. Вот они вместе: Казимир, Пунин, Володя Маяковский дурачатся в лесу, запрыгивают друг другу на спину. Вот многочисленные фотографии с учениками, такими юными и трепетными. Вот я и Вася Каменский в каком-то поле, он со смешным «бантом поэта» на груди задумчиво облокотился о руку, а я стою в белом платье, словно изображаю какой-то куст. Вот я на диване с кошкой Блошкой.
А вот фотография прошлого лета. Наш сад, я, накрытая одеялом, сплю в саду на нашем самодельном деревянном ложе, которое мы ставили на улице. Голова у меня в тени, а на ногах покоится широкая полоса солнца, видно, что это июньское мирное, томное предзакатное время. Любимое июньское время, когда весь день – предчувствие белых ночей и половину дня занимает долгий-долгий закат, который, кажется, тянется неделю.
И конечно, Петя фотографировал не только людей. Пейзажи, Финский залив, фотографии нашего домика на Каменной улице. И еще часто воображение его волновало одиноко стоящее дерево, разнолапистый куст шиповника, валуны, и кочки, и корни деревьев. Часто Петя фотографировал, чтобы оставлять в памяти мимолетное ощущение, миг, мгновение, которое использовал потом в живописи.
Как славно, что существует фотография. Гости нашего домика часто спорят – опасна ли фотография для живописи и другого искусства. Многим кажется, что новая технология, которая способна так точно поймать момент, скоро столкнет медлительную живопись и упрямую строгую графику в пропасть небытия. Разве можно сравнивать ее с живописью, говорить, что фотография замнет, погубит рисунок, живопись? Ведь это вещи совершенно разного дыхания.
Но что-то все-таки есть тревожное в этой быстрости. Словно фотография – это только начало.
Когда мы только познакомились, Петя немного подтрунивал над моей глубокой увлеченностью, любовью к животному миру, но потом сам проникся интересом к этой теме, стал хвалить мои рисунки кошек, лошадей, собак, птиц. Животные всегда тянулись ко мне, хотя я и не делала для этого ничего специального. Мне казалось, я всегда точно и ясно слышала и понимала каждое живое существо. Больше всего мне нравилось, когда удавалось поймать точное движение, запомнить его и оставить на бумаге. Ускользающий ход хвоста кошки, любопытствующий наклон головы скворца, блаженный зев дворового пса. Во всем этом жизнь, и мир животный – надежда и сила человека, надежда на непосредственность животного ясного состояния, вне растущей диктатуры машин, заводов и предприятий, обязанностей и скованности этикета. Дворовый дрожащий пес будет с человеком до последнего.
Осознание конца так парализует, что сложно выбраться из этого оцепенения. Кажется, что надо успеть много-много сделать, но дни проходят в сонном мороке. Когда я прихожу в себя, читаю Евангелие. Приходил местный священник отец Николай, обедал у нас. Мы долго говорили с ним. Пытаюсь, хватаюсь рукой за распятие на груди, и на мгновение становится легче – теплое, большое спокойствие разливается внутри. Все мирское становится не важным, даже продолжительность моих дней не страшна.
Сестра часто говорит, что в детстве у меня были золотые волосы. А сейчас стали темные и все спутались. Расчесывать их нет сил, Дарья пыталась, но мне больно и неприятно. Страшусь любых прикосновений.
Никто не говорит мне правды. Приезжает Иннокентий Палыч, дает какие-то таблетки, делает какие-то процедуры. У врачей холодные руки. Тонкие пальцы. Прозрачные ногти. Чистые манжеты. Успокаивающе похлопывает по руке. Мягко, будто боится мне навредить, и от этой тактичности становится совсем горько и пропаще. Нет надежды. Ситцевая занавесочка движется на окне, ветер продувает ее насквозь, но ей не холодно, у них с ветром свой разговор, тихий, незаметный, живой. Занавесочка будет висеть здесь еще долго.
Я подолгу смотрю, как Петя работает, и кажется, что вот-вот задам ему этот вопрос. Но не задаю.
Могу только написать здесь.
Это моя последняя весна?
Дни очень коротки, потому что я много-много сплю, что-то такое дают в лекарствах, погружающее в бесконечный сон, серую пелену, обойки со стены в мелкий цветочек плывут, плывут, уплывают… Иногда силы возвращаются, но что-то произошло с тем, как я ощущаю все вокруг. Если раньше я остро любила, ощущала песок, сосны, летнюю зелень, то сейчас впечатлительность моя стала притупленной, приглушенной.
Чаечий звук такой протяжный и жалобный, что у меня замирает сердце. Чаечий звук белый, как белое-белое молоко, которое я любила пить в детстве из синей кружки с красным рябым петухом.
