Читаем Собака Вера онлайн бесплатно
Ваня еще раз написал Соне. Нет ответа.
Как нет и ответа на вопрос, какой дар был у Вани.
Еще Тема спасал Ваню каждый год в день смерти Ваниной мамы, отвлекая, забивая ему голову какими-то заботами, или, наоборот, говорил с ним о ней в этот день так, как умел говорить о болезненных вещах только Тема – ненавязчиво, коротко, аккуратно, и Ване на некоторое время удавалось потерять, забыть бесконечное чувство вины.
Мама прячет бутылку сладкой настойки в уголке за креслом, между стеной и тяжелой шторой. Мама наливает себе бокал вина каждый вечер. Мама прячет бутылку коньяка в ящике с постельным бельем. Веселая, сильная мама, рисовавшая маленькие нежные книжки и чертившая когда-то сложнейшие чертежи, выпивает каждый день, потому что, потому что, потому что, потому что.
Ваня до сих пор не знает почему. И даже у Темы он этого никогда не спрашивал, хотя знал, что тот найдет нужный ответ.
Соня не отвечает.
В баре темно, и только неоновые полоски лиловым намекают на свет. В углу бара – столик с двойным дном. Под прозрачным стеклом песок, на песке ракушки, кораллы и утонувший корабль.
Они с Соней виделись часто-часто, словно мимолетом, словно по делу, между делом, книга, пластинка, выставка, репетиция, книга, репетиция.
– Выйду позвонить, – говорит Соня и выбирается из-за стола. Шарф сползает с ее плеча и некоторое время тянется хвостом. Потом устало плюхается на пол. Шарф лежит на полу фиолетовый и уставший, будто спит. Ваня видит через оконное стекло, как снаружи у бара стоят Арина и Катя. Соня выходит, становится справа от входа и набирает номер. Соня говорит, Арина курит, Катя смотрит на Соню, но та ее не видит. Он ничего не рассказал Соне про Арину. Конечно, нужно было. Но ведь уже все это не имело значения. Он нашел то, чего не искал. И теперь все стало на свои места. Ваня прокручивал время назад. Могли ли они с Соней встретиться раньше? Он представлял, сколько раз они ездили рядом в метро, в трамвае, проходили мимо друг друга по мостовым, мимо, мимо, мимо, лишь беглый взгляд, и снова в разные стороны.
Соня не отвечает.
Все просто: надо бросить все и уехать вдвоем, Ваня и Соня, Соня и Ваня, никогда больше не дышать этим промозглым воздухом, не смотреть на чугунные цепи и обманчиво мягкие мраморные лапы, пышные гривы, а растить яблоки, груши, огурцы, помидоры. Сидеть на вечерней веранде, скрипящий дощатый пол, рассматривать крылышки мотыльков и златоглазок, вдыхать пар над вареной картошкой, обжигать пальцы о матовый алюминиевый бок кастрюльки, где-нибудь на юге, где до моря дорога вниз с горы, домики теснятся, под голубым высоким небом деревянные столбы с клубками черных проводов, двести пятьдесят солнечных дней в году, а сколько в Питере, где телефон, чтобы уехать, Соня должна ответить, какой пароль, ну, Соня не отвечает, прочитала, прочитала, не отвечает, ласт син рисентли, ласт син рисентли, ласт син рисентли, прочитала, не отвечает, прошло десять минут, двадцать минут, час, два, три, четыре, что хотел посмотреть, «склько солнчных днейвгоду в питере», реклама говорящие попугаи, реклама средств от паразитов, шестьдесят пять солнечных дней году, а будет еще меньше, пишут комментаторы, ну уж нет, засуньте себе в жопу свои редкие солнечные дни, теперь точно растить яблоки, груши, огурцы, помидоры, удивительные белые патиссоны, похожие на летающие тарелки, но дома у Вани не растут даже комнатные цветы, цветы нужно поливать, а про них все забывают, оба они глупые городские дети, девочка Соня, мальчик Ваня, дети большого холодного, заносчивого города, без этого болотного воздуха им будет некомфортно, от загара они перестанут чувствовать себя собой, их быстро начнет раздражать этот прилипчивый к рукам и щекам благодушный, щедрый дурачок-загар, их снова потянет к родному болоту, и вот уже лица их теряют золотистую загарность, привычно бледнеют, кожа снова прозрачная и чувствительная, они в блаженстве оборачиваются шарфами, выползают из дома в сырой воздух ноября, покупают фрукты, вкус которых не поймешь, где-то между яблоком и апельсином, не отличить, гуляя, заходят на Лютеранское кладбище или отправляются в Гавань, идут и говорят, что отправят будущих своих детей в школу имени Ива Кусто, или бредут вдоль Пряжки, или по Гатчинской с поворотом на Малый проспект, идут, идут, идут, снег, снег, люди ныряют в прорубь в Неве, и каждое утро приходит человек с ломом, чтобы прорубать им дыру во льду.
До эпидемии их семье, а именно так они себя называли, – Ване, Теме, Кате и Арине – мир казался гармоничным, и каждый вносил в эту гармонию что-то свое. Эпидемия все разрушила. Вот в чем было дело. Каждый из них потерял веру в гармоничный мир. Все пошло вкривь и вкось. Как сошедшая с ума швейная машинка, принявшаяся бешено пробивать пузыристые неровные строчки, сминать ткань, попадать по пальцам, жалить иглой. Жить стало больно и колюче. Но никто в этом не признавался. И еще никто не признавался, что и раньше все было неидеально.
– Тогда зачем тебе Катя вообще?
– Катю я люблю.
– А остальных?
– Остальных – нет.
