Читаем Собака Вера онлайн бесплатно

С одеждой проще всего. Черные брюки, черная водолазка. Черная футболка. Почему все черное? Практично. Трусы. Носки. Теплая куртка. Плащ-дождевик. Шапка. Шарф. Термобелье. Пусть будет еще вот эта старая любимая клетчатая рубашка. Замена запасной авторучки (номер 98) на рубашку.

Конверт белеет на столе.

На глаза попадается словарь, и всполох-воспоминание снова оживает.

С мягким знаком у кого-то в воспоминаниях беда: где надо, не ставит: «не плач», где не надо – ставит: «мячь».

Ни к чему наряжаться. Замена клетчатой рубашки (номер 98) на запасную авторучку.

Марк Витальевич одинок. Нет, множество коллег, друзья, студенты, ученики. Всеобщая любовь – и все-таки одинок. Но не может Марк Витальевич сказать, что он тяготится этим одиночеством. Нет. Он с молодости любил уединение и не стремился к моногамной слитности, в горе и в радости, в горе и в радости, до самой смерти.

Конверт.

Мыло. Зубная щетка. Антисептик. Нож, как это называется… мульти… нож-мультитул. Зажигалка. Скотч. Паспорт. Блокнот. Фонарик. Спички. Веревка. Изолента. Ножницы. Зеркальце.

Потому-то он и избежал тогда этого письма. Сбежал. И заставил себя забыть. И будто бы забыл. Забыл. Будто бы. И потом – слишком яркая шумная жизнь, интересная, захватывающая, в поэзии столько ответов, есть ответы на все вопросы, а брак, быт – это скука конверт конверт конверт.

Конверт.

Что делать с библиотекой? Разбирать и перебирать, нужно еще много-много дней конверт, часть можно подарить, часть отдать в библиотеки конверт, хотя там-то им быть зачем конверт, если только все каким-то образом выровняется, конверт, пустые надежды конверт, что-то останется здесь, в этих шкафах конверт, навсегда останется здесь конверт, и никакая племянница уже не приедет конверт, не успеет конверт, никто уже не успеет конверт.

Конверт надо открыть.

И он открывает.

Кто-то говорил: трудно принять, что твой друг – гений. Это было для Вани совсем несложно. Намного тяжелее оказалось принять, что твой друг – порядочная скотина. Не просто друг, а ближайший, с начальной школы, почти брат, не друг, а судьба. Что твой друг мечтает спасти мир и имеет все шансы это сделать. Но при этом тяжело ранит самых близких. Что в нем живет парадоксальная любовь к человечеству и пренебрежение к людям, отдельно взятым (кроме тех, конечно, кто, как и он, спасает мир). Что энергия у него бешеная, что он неутомим в работе и достижении целей. Что он совершенно беспомощен в быту и с трудом сможет вспомнить, где в доме хранится его зимняя одежда или хотя бы запасная футболка.

Лед Обводного канала лежал гладко, ровно, тускло. Ни одного следа не было на этом льду, никто не бродил по нему, как по льду Фонтанки или Мойки, никто шагами-следами не выкладывал слов, или сердец, или котов с длинными усами. Только столбы тянули через канал свои тонкие тени. Но Ваня любил гулять именно здесь, точнее, здесь начинать свои одиночные прогулки, которые случались редко. Чаще долгие хождения по городу были с кем-то – с Ариной, с Катей и Темой, с приятелями, гостями, кому-то он показывал Петербург, порой, наоборот, ему показывали что-то, потому что Петербург бесконечно рассказывает истории, даже когда не просишь. Но прогулки в одиночестве Ваня всегда начинал здесь, ему нравилось смотреть на силуэт еле живого Варшавского вокзала или брести дальше, преодолеть пару мостиков и уткнуться в реку Екатерингофку, пройти мимо маленького, похожего на резную шкатулку старого храмика, бордового, словно глиняного, а дальше бродить по малонаселенному промышленному островку и дойти до моста с названием Резвый. С Резвого он когда-то придумал вести подсчет скромных тихих мостиков, и эту коллекцию он любил зачем-то тайно, хотя причин на это не было совсем.

Гутуевский,

Бумажный,

Сутугин,

Граапский,

Банный,

Матисов,

Молвинский,

Таракановский,

Балканский

и другие.

Теперь горькие чувства смешивались в Ване с ромом и колой, он брел вдоль Обводного, и что-то мешало ему стыковаться с реальностью, с этой мостовой, с морозом, с дрожанием неоновых огоньков в подтаявших от реагентов лужах.

Соня не отвечает.