Читаем Собака Вера онлайн бесплатно
Александр Иванович Введенский (1904–1941), один из ключевых представителей ОБЭРИУ, родился в Санкт-Петербурге. Отец Введенского был чиновником, а мать – врачом-гинекологом. Во время учебы в гимназии имени Лентовской Введенский познакомился с Леонидом Липавским и Яковом Друскиным, которые стали его друзьями на всю жизнь. Долгие годы имя Александра Введенского ассоциировалось только с детской литературой, и лишь во второй половине двадцатого века миру понемногу начали открываться его произведения, предназначенные для взрослых. Конечно, это ны было бы ны только ны начало.
Ны. Словно музыка, тонкая ниточка в нотной тетради, она же насекомья длинная лапка с перетяжечками. Ноты превращаются в музыку, слова превращаются в предметы, а потом обратно, и так круг за кругом, круг за кругом, птицы за букашками, букашки на шерстинках медвежьих и лисиных, лиса за зайцем, заяц – длинные уши, а рядом с ним – гусеныш, две птички как одна сова, и тут человек, маленький, слабый, голый, но злобный и умный.
Сделались чинарями, сделались обэриутами, писали, встречались, пили, говорили, пили, сочиняли. В будущем, до которого Введенскому не суждено было дожить, в шестидесятые годы, художница Татьяна Глебова иллюстрирует одну из сцен пьесы «Кругом возможно Бог» – нежно-лиловый, летяще-желтый, женщина спит, воздух летит, а в совсем далеком, фантастическом для Введенского будущем, в конце двадцатого века, – слова впитывает в себя музыка, музыка убаюкивает слова, и все звучит, играет, теперь люди слышат и понимают Введенского, люди читают, чувствуют, передают друг другу, стихи даже превращаются в анимацию, анима – душа, душа в мелькающих картинках, все живет с огромным количеством кадров в секунду, уже очень далеко «Введенский Александр Иванович умер на этапе из Харькова в Казань», а гость на коне скачет, преломляется, складывается и снова скачет, точка начинает разбег, воздух летит, женщина спит, слова, звери, вода и звезды, конец мира позади или впереди, несчастье, Ны.
– Валера! Валер-р-ра!
Голос зовущего Валеру был странный, будто смеющийся, издевающийся, да еще записанный на зажеванную пленку.
– Валер-р-ра! Валер-р-ра Л-и-и-еонтьев!
Ваня попытался увидеть говорящего, но желтый свет лампочки больно ударил по глазам. Тяжелая рука упала на лицо, лишь через несколько секунд он понял, что рука его собственная.
– Валер-р-ра!
Что-то стукнуло Ваню по животу.
Ваня еще раз попробовал открыть глаза и увидел попугая, который стоял у него на животе, рассматривая его. Попугай был белым, с хохолком цвета фурацилина и морковно-клоунскими щеками, очерченными ровными кружками. В черных глазах-бусинах висели точки света.
– Валер-р-ра? – неуверенно повторил попугай.
Ягоды-глаза по очереди пялились так озадаченно, что Ваня рассмеялся. Вместо смеха, как сквозь вату, он услышал хрип и свист. Ваня попытался осмотреться. Дар зрения возвращался робко. По бокам, как у запряженной лошади, словно нависали шоры, и картинка складывалась почти двухмерная. Постепенно Ваня смог разглядеть: стены с бежевыми обоями, какие-то полки с клетками и коробками, телевизор на коричневой тумбочке с лакированной дверцей, стол, на столе алюминиевый чайник. На потолке вместо люстры лампочка. Закрыл глаза. Отдохнул. Открыл и снова попытался осмотреться. Удалось приподняться на подушке.
– Валер-р-ра?
Ваня услышал шорох, с усилием повернулся на бок и посмотрел на пол. Там медленно шла большая ящерица с панковским хохолком от головы до хвоста. За окном пропел петух, и даже показалось, что залаяла собака.
«Капец, Бременские музыканты», – устало подумал Ваня и закрыл глаза. Собака – точно галлюцинация. Надо еще отдохнуть.
Тяжелое утомление навалилось с новой силой, опять накатывали волны, теплые, холодные, теплые, холодные. Ваня на несколько или минут, или часов провалился в дрему. Стукнула дверь, и он очнулся. Голова все еще болела, но окружающее стало четче, он услышал будто что-то знакомое: застучали по полу когти, а потом звонкое чириканье, словно чирикала сразу сотня птиц. Ваня открыл глаза. У двери стоял огромный, под потолок, человек в ватнике. В руке он держал большую клетку, в которой двигалось, перелетало, стучало и оглушающе щебетало что-то коричневое и пушистое. Игуана с гребешком-ирокезом широко и косолапо переставляла лапы в ногах у великана.
– Обана, да ты очнулся, братик.
Ваня растерянно кивнул. Он почувствовал, что голова была чем-то обмотана. Нащупал рукой похожее на бинт.
– Сейчас вернусь. – Великан поставил чирикающую клетку на пол и вышел. Дверь была распахнута, и Ваня увидел прихожую, похожую на дачную веранду или летнюю кухню: остекленные квадратики окон, угол стола, покрытого клеенкой, крашенная белым деревянная дверь. Игуана застыла и посмотрела великану вслед. Чириканье в клетке прекратилось и распалось на десяток взъерошенных воробьев, в ряд рассевшихся на жердочках.
Тяжело ступая, великан вернулся, поставил на стол белую эмалированную кастрюлю, игуана послушно пошла за ним следом. Подошел к Ване, опустил лопату-ладонь.
