Читаем Собака Вера онлайн бесплатно
Тяжелый, упоительный преддождевой июньский воздух. Высокие ровные столбы сосен, сухая, усыпанная иглами тропинка. Легкая пыль поднимается от шагов. Позади турбаза, смех, крики и что-то еще как будто стыдно сказанное в его сторону. Какая-то легковесная пошлость, не стоит и капли внимания. Воздух все тяжелеет, вдали, за стеной леса, слышится гром. А они идут искупаться к речке. Как ее звали? Теплое имя. Теплое имя с фамильярной крышечкой-суффиксом. Аня? Маша? Наташа?
Оля. Ольчик?
Нет. Олюнчик.
Так ее звали.
Марк Витальевич хмурится, пытаясь вспомнить. Какие-то точные науки мелькают. То ли математика, то ли инженерия тяжелых машин, некие станки с жуткими циклопическими названиями, гремит устрашающее «автоматизация машиностроительных производств»,
то ли еще какие-то расчеты и методы,
методы расчета строительных конструкций,
расчеты методов автодорожных мостов
и даже
загадочная теория стержней.
Все это пустые звуки для Марка Витальевича, но он помнит, что Олюнчик впечатлила его тем, как легко она говорила обо всех этих зубодробительных автоматизациях и вообще о мире от Марка Витальевича, а тогда просто Марика, далеком, и даже что-то смогла ему доходчиво объяснить. У Олюнчика были тонкие лодыжки, она быстро и легко плавала и переплыла тоненькую речку туда и обратно, пока неуклюжий, плохо плавающий Марик стоял по пояс в воде у берега и разглядывал беспокойных мелких лягушек.
– Марк Витальевич, тут нераспечатанное письмо.
Катя протягивает ему письмо, тонкое, неприметное, и дата на штемпеле – 1986. Письмо и правда запечатано.
Куда исчезла Олюнчик? Марк Витальевич находит в альбоме фотографию – на снимке он в какой-то летний день в далеком году. Снимок сделан намного раньше, чем когда случилась Олюнчик. Прошло уже больше сорока лет, и Марку Витальевичу этот паренек с робкой улыбкой на губах кажется совершенно незнакомым человеком. Профессор пытается отойти в сторону, посмотреть на прошлого себя или, точнее, на этого незнакомца со стороны.
Кажется, со стороны все было так. Неуклюжий, полноватый Марик был очень даже любим студентами и коллегами-преподавателями. За что же его все так любили? Марк Витальевич пытается вспомнить. Да, кажется, вот так ему потом кто-то рассказывал: за тактичность, внимательность, чувство юмора и, главное, за талант, жгучий, сильный, небывалый, – и к преподаванию, и вообще к литературному делу. А вот еще, где-то здесь в каком-то научном журнале его бывший студент пишет о нем, используя жуткую напыщенную лексику:
«Марк Витальевич трепетно хранит в памяти сотни стихов и легко вплетает это в ткань любой речи или лекции, благодаря своему искусному таланту оратора ему удается легко и непринужденно сближать поэтов и прозаиков – и между собой, и внутри времен. Каждое имя, произнесенное на его лекции, обретает вторую жизнь. Он легко делает заключения, к которым другие приходят годами. Известно, что уже на третьем курсе он написал десяток статей. А еще был вхож в квартиру легендарного старца Друскина, хранителя обэриутов, где в те годы только-только начали тайно читать, зачитывать какие-то отрывки из чудом сохранившихся сочинений, другими словами – открывать обэриутов».
Что вообще такая негуманитарная Олюнчик делала в их компании? Кажется, чья-то сестра-кузина или племянница. Случайная девочка-вспышка.
Их крохотный роман почти не отложился в памяти, одни только сложные конструкции слов, грубая ткань купальника, размах рук в проплыве через прохладную речку и исколотая сосновыми иголками спина.
Нет, еще желудь. Неужели с тех времен? Как не рассыпался, не истлел. Окаменел. Так что там? Коричневый купальник. Тонкие лодыжки. Еще – всполох-воспоминание – сарафан в мелкий горошек. Как-то это еще называется… Полька-дот.
Больше ничего.
Он держит в руке письмо и не может понять, что было сначала: письмо или желудь. Шляпка-крышечка, крышечка-домик, суффикс-прикрытие. Чик-чирик.
Может быть, вообще оставить квартиру девочке Кате? Нет, вряд ли возьмет. Да и дальняя племянница вряд ли допустит такое. Морока – возиться со всем этим, пошлость, еще хуже, чем перебирать вещи. А вот если отдать Кате рукописи Друскина и Введенского? Всего четыре страницы. Кому еще, если не ей? Наука, музеи, хранилища. Выдвигаются плоские ящики, там под стеклом, в папках – пожелтевшие листки. Как братская могила. Нет, все-таки некоторые вещи должны быть согреваемыми человеческими руками. Должны быть у тех, кто способен сохранить хрупкую вещную душу.
Как он не заметил письмо? Почему не прочитал его?
Катя, в очередной раз набрав два пакета вещей, давно ушла, а Марк Витальевич все сидит за столом и смотрит на конверт. Он пытается вернуть мысли к делу, к упорядочению своего мира. Готовы вещи в списке с первой по двухсотую.
Чашка. Ложка. Вилка. Салатник. Кастрюля. Две простыни. Две наволочки. Два пододеяльника. Одно одеяло.
Что-то смущает Марка Витальевича в этом конверте, что-то страшит и притягивает одновременно.
