Хайдеггер ответил на эти вопросы «другим началом», а Деррида – «другим курсом»[38]. Хайдеггер всё еще был одержим Heimat, но его Heimat в конечном счете оказалась уже не Черным лесом[39], а Грецией, причем Грецией, понимаемой им одновременно как начало и конец. Возвращение к Греции – рекурсивное движение; однако завершение цикла заняло более двух с половиной тысячелетий. Входим ли мы сейчас в другой цикл или направляемся куда-то еще? Не играет ли тогда Хайдеггер роль Гипериона и не роднится ли он в этом смысле с Гёльдерлином?
Heimatlosigkeit так и останется характерной чертой планетаризации XXI века, если только в мире не произойдет консервативная революция и мировой порядок внезапно не уподобится воображаемому Фихте «Замкнутому торговому государству» (1800), где он предлагал всем государствам обособить свою торговую деятельность друг от друга. Сегодня мы могли бы рассматривать Фихте как мыслителя-антиглобалиста; а его предложение в переводе на современный язык означает «декаплинг». С 2019 года Соединенные Штаты и Китай ведут торговую войну; во время пандемии Китай, коммунистический режим, обвинил США, капиталистический режим, в антиглобализации и нанесении ущерба свободному рынку. Такое было немыслимо в 1990-е годы, когда США были самым активным сторонником глобализации и когда идеология свободного рынка провозглашала «конец истории». Можно, конечно, истолковать это диалектически и предположить, что конец конца истории – это отрицание отрицания; однако это не даст нам ничего, кроме удовлетворения от диалектической игры.
Тогда нельзя ли рассмотреть Heimatlosigkeit как принимаемую по умолчанию основу (default)? Или даже как судьбу? Если мы не смотрим на мир с точки зрения дома, то нельзя ли посмотреть на него в перспективе Heimatlosigkeit? Другими словами, можем ли мы попытаться взглянуть на этот мир с точки зрения руин – руин, порожденных экономической и технологической глобализацией? Тогда мы могли бы сказать, что мировая история есть история освобождения от Heimat, которая изначально была ограничена физически, а затем стала определяться культурно. Но что значит мыслить с точки зрения Heimatlosigkeit?
В этом смысле Жан-Франсуа Лиотар, возможно, уже дал нам некоторые подсказки своим тезисом о постмодерне. Состояние постмодерна – это состояние технологическое: именно технологическое развитие привело к снятию модерна, который его и породил. Если модерн начинался с чувства уверенности и надежности, как в «Размышлениях» Декарта, где единственно возможным началом знания и его гарантом является достоверность, то в состоянии постмодерна знание больше не исходит от человеческого субъекта. Вместо этого технологии – робототехника, искусственный интеллект, базы данных, синтетическая биология и так далее – превосходят производство знания, ориентированное на человека, и подрывают отношение между субъектом и его знанием. В состоянии постмодерна человек больше не чувствует себя как дома. Напротив, он оказывается в небезопасном и неопределенном мире, который в то же время является открытым и пугающим. Сегодня постмодерн понимается в основном эстетически, как жанр литературы или кино, но для Лиотара он был чем-то гораздо бóльшим. Состояние постмодерна указывает на переосмысление того, что значит быть не дома, то есть чувствовать себя unheimisch [неуютно] и unheimlich [жутко].
