Читаем Пост-Европа онлайн бесплатно
Язык (
Это правда, что мы иногда возражаем, когда нас просят забыть о прошлой работе; к тому же прошлые идеалы обычно сложно отбросить, если социальные стандарты стоят на кону. С языком, впрочем, не было проблем: после одного-единственного года оптимисты убеждены в том, что говорят по-английски так же, как на родном языке; а спустя два года они уже клянутся на крови, что они говорят по-английски лучше, чем на любом другом языке, – и что немецкий они почти не помнят[186].
Двадцать лет спустя, в 1964 году, во время телевизионного интервью с Гюнтером Гаусом под названием «Was bleibt?» («Что остается?»), мы слышим, как Арендт признается: «Я спросила себя: что делать? Ведь, в конце концов, не сам же немецкий язык впал в безумие! И второе: ничто не может заменить родной язык»[187]. Арендт допускала, что есть люди, которые способны забыть родной язык, но при этом отмечала, что сама она всегда говорила с сильным акцентом и подчас не могла воспользоваться идиоматическими выражениями[188]. Когда Арендт говорила о том, как важно иметь большой архив немецкой поэзии, она не сумела вспомнить идиому «im Hinterkopf» («в подсознании»), перейдя на английский: «in the back of the mind»[189]. Трудно определить, что находится в подсознании – родной язык или иностранный.
Было бы ошибкой думать, что в будущем, по мере развития машинного обучения, не нужно будет учить иностранные языки, потому что ИИ сможет без труда переводить за человека. Действительно, уже сегодня можно эффективно использовать цифровые устройства для общения с иностранцами, что дает огромные возможности для туризма: Стиглер рассказывал мне о том, как в 2018 году ему отказали в размещении в нескольких отелях Шанхая, пока он не наткнулся на гостиницу, где сотрудники, ответственные за прием и регистрацию гостей, воспользовались электронным переводчиком, чтобы объясниться с ним. Однако если сводить язык к простому средству коммуникации, то мы тем самым обесценим связь языка с мышлением. В книге «Два источника морали и религии» (1932) Анри Бергсон высказал замечание об изучении иностранного языка, которое стоит здесь привести. Комментируя патриотизм француза, являющегося преподавателем немецкого языка, и патриотизм обычного француза, он утверждал, что это не одно и то же. Преподаватель немецкого языка, хотя и готов умереть за Францию во время войны, как и любой другой патриотически настроенный француз, тем не менее не способен испытывать такую же ненависть к Германии, как другие:
Какой-нибудь преподаватель немецкого языка мог быть таким же хорошим патриотом, как и всякий другой француз, так же быть готовым отдать свою жизнь, так же «подняться» против Германии, но всё-таки это было нечто иное. Какой-то клочок оставался нетронутым. Тот, кто глубоко знает язык и литературу какого-нибудь народа, не может быть полностью его врагом[190].
Пожалуй, мы могли бы понять отношение Арендт к немецкому языку и Германии с точки зрения сказанного Бергсоном. Случай Арендт очевиден: она – еврейка в изгнании, чьим родным языком был немецкий. Как указывает Бергсон, подобная причастность возникает и в отношениях между странами и людьми, владеющими их языками. Так, для Лу Синя – китайца, знатока японской культуры и языка, – было сложно относиться к Японии так же, как к ней относились другие китайцы во время войны. По той же причине, наверное, неуместно помещать Мисиму, Такэути и Ниситани в абстрактную категорию националистов наряду с другими японцами. Все они несли в себе возможности, полученные извне, но может ли это привести к индивидуации – другой вопрос. Вывод, который Бергсон сделал из своего военного опыта, заключался в том, что «владение иностранным языком, делая возможным насыщение сознания литературой и цивилизацией соответствующего народа, может одним ударом разрушить предубеждение, предусмотренное природой против иностранца вообще»[191]. Однако мы должны интерпретировать слова Бергсона, понимая под языком доступ к определенным возможностям, которые также являются составляющими доиндивидуальной реальности. Без доступа к этим возможностям посредством языка мы упускаем шанс на индивидуацию, и в итоге иммигрант сводит себя к роли простой рабочей силы на экспорт.
