С другой стороны, по Стиглеру, «спасительное», как ни странно, можно обнаружить в самой технике. Жест Стиглера является «трагистским» в том смысле, что он направлен на преодоление Gestell через технику – подобно тому, как Ницше хотел преодолеть нигилизм через нигилизм, – а искусство есть апроприация техники путем превращения ее в нечто необычное. Таким образом, Стиглер в некоторой степени соглашается с Паточкой в своей оценке искусства и в том, что в произведении искусства можно найти необычное; но он не согласен с тем, что возвращение к душе или к одному только искусству станет решением проблемы. По Стиглеру, основной вопрос философии – не душа, а техника, поскольку сама душа есть техноэзис, ведь в той мере, в какой ноэзис возможен, он зависит от памяти как условия мысли. Если das Rettende действительно существует, то, как ни парадоксально, искать его следует в технике.
Другими словами, техника – центральный вопрос постъевропейской философии. Постъевропейская философия не будет устойчивой, если не признает вопрос о технике в качестве своего истока и своего будущего. Хайдеггер ясно выразился по этому поводу, ведь техника занимает центральное место в его философии, и еще более явно эта линия прослеживается в мышлении Стиглера[88], тогда как для Паточки забота о душе есть нечто, что «по самой своей сути не технологично <…> не просто инструментально»[89]. И это остается слепым пятном в размышлениях Паточки о пост-Европе, а также в его оценке техники[90]. Как уже говорилось выше, различие между Стиглером и Паточкой заключается в предложенных ими концепциях будущего Европы и ее отношения к технике. Это фундаментальное различие можно проанализировать, вернувшись к элементарному вопросу о геометрии. В книге «Платон и Европа» Паточка указал на то, что геометрические элементы, такие как прямая или окружность, определяемые как нечто, не имеющее ширины, не существуют в мире. Паточка нашел ответ в особом месте математики в анатомии души:
В математике есть числа, прямые, плоскости, многогранные тела. Всего четыре геометрических пространственных представления. Но эти четыре пространственных представления, взятые вертикально, в то же время образуют иерархическую модель бытия: внизу – материальный мир, затем – математический, выступающий посредником между материальным миром и тем, что выше, и, наконец, архетипы связи неизвестного и единицы – идеи. Математическое неразрывно связано с идеями, и это математическое есть в то же время душа[91].
Математическое, или число, является посредником между миром вещей и миром идей. Однако, по Стиглеру, феноменология так и не смогла решить вопрос об идеальной природе точки, прямой или окружности: феноменология по большей части остается на уровне идеации, но не дотягивает до идеализации. Отталкиваясь от изложенного в платоновском «Меноне» примера с юным рабом, способным чертить на песке, тем самым решая геометрическую задачу, Стиглер утверждает, что идеализация всегда требует технического дополнения – средства анамнесиса. Точка по определению лишена измерения. Однако мы никогда не сталкивались с этим на практике, равно как не видели и прямую, у которой было бы лишь одно измерение. Точка и прямая могут быть помыслены только через нечто иное, чем их определения, – например, когда юный раб чертит прямую на песке, это уже двумерная плоскость. Паточка также подметил, что, «начертив на песке геометрическую фигуру»[92], Демокрит сумел перейти от видимого к невидимому, однако, несмотря на это, Паточка проигнорировал вопрос о технике и сразу перешел к заботе о душе. Мы могли бы сказать, что Паточка остается гуссерлианцем par excellence как в своем диагнозе проблемы Европы, так и в своем ответе на него, тогда как Стиглер рассматривает феноменологию и Европу через призму дерридианской деконструкции гуссерлевского «Начала геометрии». Однако наша задача – не деконструировать Паточку, а, скорее, понять, что поставлено на карту в концепте пост-Европы.
