Читаем Пост-Европа онлайн бесплатно

Это приложение Лёвита к собственной книге, пожалуй, интереснее всех его рассуждений и переходов от Гегеля к Ницше с остановками на Флобере, Бодлере, Достоевском и Толстом. Лёвит утверждает, что в Европе существует культура самокритики. Самокритика, согласно Лёвиту, исходит из противопоставления полюсов и в конце концов достигает примирения. Однако он подмечает, что в Японии противопоставление Востока и Запада не воспринимается всерьез. Это замечание вытекает из одного его наблюдения за отношением своих японских студентов к Западу и Востоку. Лёвит отметил сбивающее с толку смешение двух образов мысли, которые на самом деле не соприкасались: японские студенты изучали западную философию, не соотнося ее основные понятия – такие как «воля», «свобода» и «дух» – с японской мыслью, как будто изучаемое было чем-то самоочевидным[148]. Лёвит был поражен тем, что его студенты в Сэндайском университете могли читать Гегеля на немецком, Платона на греческом, Юма на английском, Ветхий Завет на иврите, а его ассистент был способен читать средневековую немецкую литературу на языке оригинала, который даже сам Лёвит не понимал. Однако он с сожалением отмечал, что «все эти книги были для них просто книгами, не связанными с их собственным прошлым и не имеющими отношения к японскому чувствованию и мышлению»[149]. Лёвит характеризовал эту особенность японской культуры как «непротиворечивое единство [gegensatzlose Einheit]»[150]. Вопрос о том, насколько корректно это наблюдение, я попытался разобрать в книге «Искусство и космотехника», поэтому здесь мы не будем в него углубляться[151]. Однако наблюдаемый им феномен, а именно взаимная нерелевантность западного знания и восточного мышления, остается проблемой и сегодня. Как я уже говорил во введении, Ниситани счел необходимым ответить на формулировку Лёвита: «[Т]о, что говорит [Лёвит], – правда <…>. Будучи европейцем, Лёвит оставил вопрос открытым. Это наша проблема, проблема воли»[152]. По Ниситани, эта проблема еще серьезнее, чем следует из описания Лёвита. Поскольку на Западе существует преемственность – от греческой философии к христианскому богословию, а затем к современной науке и технике, – даже в ситуации, когда наука и техника занимают доминирующую позицию, другие традиции всё равно продолжают с ними взаимодействовать. Однако Ниситани пишет:

У нас, в Японии, дела обстоят иначе. В прошлом таким основанием служили буддизм и конфуцианство, но сегодня они утратили свою силу, оставив после себя полную пустоту – вакуум в нашей духовной почве. Наша эпоха – вероятно, первая в истории Японии, когда происходит нечто подобное[153].

«Полная пустота», о которой здесь идет речь, вызывает тревогу, поскольку она подразумевает полную дезориентацию. Ответ Ниситани вполне логичен, и, пожалуй, добавить к нему нечего: «Суть в том, чтобы вернуть творческую силу, которая связывает прошлое с будущим, а будущее с прошлым (но не возвращаться к ушедшей эпохе)[154]». Эти слова, конечно, перекликаются с идеей Хайдеггера о возвращении к грекам без восстановления греческой эпохи, а также с предложением Маруяма Масао реактивировать косо̄ (古層, букв. древний слой) в настоящем[155]. Однако, как мы уже пытались показать в «Вопросе о технике в Китае», неприятие Ниситани современной науки и техники во многом объясняет неудачу его проекта преодоления модерна.