Я наблюдал, как современные европейские и китайские историки подходят к своей работе. У меня сложилось впечатление, что европейцы и китайцы придерживаются диаметрально противоположных подходов к изучению прошлого. Европейские историки выстраивают непрерывный поток различных идей и тем. Этот паттерн очень хорошо прослеживается в их работах. Но когда обращаешься к книгам китайских историков, кажется, будто в их трудах развитию идей и тем уделяется сравнительно мало внимания. Скорее, одна тема поднимается вслед за другой, а затем внезапно исчезает. Заканчивается эпоха, а вместе с ней и повествование. Правители приходят и уходят, и на этом всё заканчивается[63].
Другими словами, в Китае существовала лишь историография, но не историческое сознание. Возможно, это объясняется правлением Неба, и если центральную роль играет мандат Неба[64], то размышления о смысле истории сразу теряют смысл. Однако такой парадокс не может не беспокоить Стиглера, поскольку последний предполагает, что между третичной ретенцией (например, письменностью) и историчностью может отсутствовать необходимая связь. Об этом говорят и замечания японских мыслителей, указывающих на наличие историографии, но отсутствие историчности в Китае и Японии. В более спекулятивном плане этот парадокс заставляет задуматься о том, могут ли существовать техники, избегающие техно-логоса, то есть такие техники, чей режим анамнесиса отличается от платоновского[65]. Таким образом, возникает напряжение между универсальным измерением техники, которое Стиглер анализирует в терминах третичной ретенции, и спецификой исторического взгляда, развитого Гегелем и проходящего через работы Ницше, Хайдеггера, Деррида и самого Стиглера[66].
<p>§ 4. Конституция пост-Европы</p>Можно утверждать, что Европа всё еще существует как политическое объединение в форме Европейского союза, но сегодня она на фундаментальном уровне фрагментирована. Это видно по различиям между странами-членами Европейского союза, а также по различиям между странами, уже вошедшими в ЕС, и теми, кто еще не интегрирован в него или планирует выйти. Восточноевропейские страны отличают себя от западноевропейских и порой рассматривают себя как субъектов постколониализма: в глазах не-европейцев страны Восточной Европы – часть колониальной силы, в то время как сами эти страны воспринимают себя в качестве жертв западноевропейской колонизации. Поэтому любое заявление о европейской философии должно, прежде всего, признавать множественность и несводимость друг к другу различных способов мышления, существующих внутри нее. Существовали древнегреческая, немецкая, французская, британская философии, однако все они – манифестация европейского духа. Именно поэтому Валери, Гуссерль и Паточка могли говорить о кризисе европейского духа и о Европе как Идее. По словам Стиглера, французская философия – случайность в духовной жизни Европы, поскольку она представляет собой присвоение чего-то не-французского, а именно немецкой философии: Канта, Гегеля, Ницше, Хайдеггера и т. д. Однако что делает французскую философию необходимой (при всей ее случайности) для истории философии, так это ее способность (особенно в школе Деррида) прояснить роль технологии в европейском духе.
Если сущность французской философии не сводится к тому, что она является националистической, то причина заключается в том, что по сравнению со своей немецкой предшественницей ей удалось продвинуть европейский дух дальше, чем ее современницам. Она представляет собой сингулярность развития европейской философии, и эта сингулярность возникает в процессе индивидуации[67]. Однако французская философия вполне может превратиться в националистическую, если не сумеет индивидуироваться в будущем. Иначе говоря, она может превратиться в защитницу французскости, существующей лишь в качестве простой национальной идентичности.
Таким образом, для того чтобы у европейской философии было будущее – если Европе, согласно диагнозу Стиглера, суждено остаться философской, – ей придется воспользоваться техно-логической случайностью своей глобализации. Сразу после пассажа, приведенного в эпиграфе к этой главе, Стиглер продолжает:
Короче говоря, Европа призвана к глобальному становлению (существованию в глобальном масштабе) со своей философией, которое возможно лишь путем «де-европеизации» себя – в противном случае она погибнет. Ей не найдется места в этом грядущем мире; она, другими словами, лишится будущего, если не сумеет превратить свою философию в нечто глобальное и тем самым придать мысли внутренне случайный характер – и, более того, внутренне неевропейский характер Европы и ее будущего[68].
