Читаем Пост-Европа онлайн бесплатно

В 1969 году состоялась большая дискуссия между писателем-националистом, представителем японского романтизма Юкио Мисимой и студентами, участвовавшими в общественном движении. Акута Масахико – анархист, ставший впоследствии театральным режиссером, – поставил национализм Мисимы под вопрос. Мисима ответил: «Я не хочу быть никем, кроме как японцем». «Если вы можете свободно говорить по-английски, – продолжал он, – вы забываете, что вы японец. Вы видите в витрине магазина отражение человека с длинным торсом и плоским носом. Это японец, это я…»[180] В действительности Мисима говорил по-английски очень хорошо, почти как викторианский аристократ, – по крайней мере, именно это мы слышим в оставленных им видео- и аудиоинтервью. Мисима утверждал неизбежность национальности, обусловленной биологическими особенностями, что спустя шестьдесят пять лет повторил министр иностранных дел Китая Ван И на встрече высокого уровня с двумя другими министрами иностранных дел стран Восточной Азии: «Неважно, насколько сильно вы осветлите волосы, насколько острым сделаете свой нос, вы никогда не станете ни европейцем, ни американцем. Вы никогда не станете человеком Запада»[181].

Легко (и, несомненно, в политическом плане эффективно) свести политику к биологии и расе. Расизм – как в своих политкорректных, так и в неполиткорректных формах – продолжает преследовать нас и представляет собой порочный круг, как будто есть только два варианта. Пока в один прекрасный день у нас не появится технология для производства и воспроизводства стандартизированных человеческих существ, таких как белые люди (о чем мечтал Кан Ювэй), мы не сможем избежать этого фатализма. Такая программа вполне может сойти за трансгуманистический план действий по достижению мира. Впрочем, такой универсализм уже сам по себе является расизмом, поскольку в его русле утверждается лишь одна раса, а остальные должны ассимилироваться, то есть стать белыми. Но если это не то будущее, которого мы хотим, то придется поискать решение где-то еще. Подобно протезу, техника могла бы предоставить нам равные права на доступ к ресурсам и позволить каждому реализовать свой потенциал, невзирая на географические факторы. Однако нынешние промышленные технологии – и персонализированный консюмеризм, который они сулят, – идут вразрез с такими возможностями.

Пожалуй, здесь стоит вернуться к другому техническому органу – языку. Первым техническим органом, помимо руки, был язык: мы помним о связи между изобретением орудий труда и освобождением рук, но забываем о связи между изобретением языка и развитием речевого аппарата. Язык определяет как вкус, так и способность говорить. С одной стороны, язык имеет центральное значение для Heimat, поскольку именно он делает возможным вкус, а значит, обеспечивает физиопсихологическую связь между телом и Heimat. Вспомним, как после первой чашки сирогохан, съеденной в Германии, Ниситани благодаря вкусовым рецепторам вновь ощутил связь с Японией.

Именно язык, а не желудок или кишечник, способен познать адзи (яп. 味), или вкус, пищи. Мудрый человек (sapiens) – дегустатор, как говорит нам Исидор Севильский:

Слово «sapiens» [мудрый] происходит от «sapor» [вкус] (Sapiens dictus a sapore), ибо так же, как чувство вкуса способно различать вкусовые оттенки [sapore] еды, мудрец способен различать вещи и их причины, поскольку он распознает каждую из них в отдельности и способен судить о них с помощью инстинкта истины[182].

Вкус, распознаваемый языком, и вкус к вещам не лишены связи. Вкус – это не только чувственное наслаждение; он также подразумевает чувствительность и интуитивное понимание, которые можно назвать суждением[183].