В том, что философия является европейской, нет ни тени сомнения: не только потому, что это греческий термин, любовь к мудрости, но и потому, что философия в европейском понимании есть, прежде всего, философия бытия, мышление о сущности. Деррида утешил своих китайских собеседников, скромно заявив, что не стремился принизить значение китайской мысли, и его замечание просто-напросто отражает исторический факт: философия зародилась в Греции и следует траектории и судьбе, которые, строго говоря, являются европейскими. Другими словами, Heimat философии – это Греция; и Новалис, возможно, был прав в том, что философией – в той мере, в какой она является европейской, – движет тоска по родине, то есть постоянное возвращение к вопросу о бытии. Именно вопрос о бытии сформировал способ философского вопрошания, присущий тому, что сегодня называют Западом. В этой традиции бытие раскрывается через logos, и поэтому мы можем понимать термин «логоцентризм» без каких-либо негативных коннотаций. Эта теоретическая попытка постичь бытие как таковое и в целом, согласно Эдмунду Гуссерлю, отличает европейскую философию или греко-европейскую науку от других так называемых философий: индийской и китайской. Первая основана на теории, вторые – на практике; первая продвигается к универсальному, а вторые ограничиваются локальным и поэтому являются мыслью, но не философией. Наверное, можно даже сказать, что универсальное qua рациональное есть то, что Гуссерль характеризует как духовный облик Европы:
«Духовный облик Европы» – что это такое? Это явленность философской идеи, которая имманентна истории Европы (духовной Европы), или, что то же, это ее имманентная телеология, которая с всечеловеческой точки зрения дает о себе знать как начало развития радикально новой человеческой эпохи, эпохи человечества, которое отныне хочет и может жить, только свободно формируя свое бытие и свою историческую жизнь на основе идей разума, исходя из бесконечных задач[53].
Гуссерль говорит нам, что духовный облик (Gestalt) Европы телеологически обусловлен стремлением к рациональности, и эта телеология является не только европейской, но скорее касается человечества в целом. Согласно Гуссерлю, кризис европейского духа связан с его скатыванием в натурализм и объективизм, а феноменологический метод выступает кандидатом на восстановление европейской науки, на спасение ее от упадка. Этот упадок, если говорить точнее, обусловлен технизацией (Technisierung) знания, которая обходит стороной все ноэтические измерения. Здесь мы не касаемся вопроса о том, сохраняет ли предложенное Гуссерлем решение свою актуальность: нас интересует то, каким образом logos становится принципом европейского мышления. Для деконструкции европейского идеала логоцентризма, как и самой феноменологии Гуссерля, Деррида и Стиглер обращаются к technē, демонстрируя, что logos несостоятелен без technē и что идеализация – в той мере, в какой она не является просто идеацией, – существует только в технической форме[54]. Таким образом, Деррида и Стиглер дополняют утверждение Гуссерля, что философия по своей сути является европейской: дело не только в стремлении к теоретическому logos, но и в том, что такое стремление неизбежно требует поддержки technē[55]. Отношение между logos и technē сущностно анамнестично, поскольку техника поддерживает память и мышление: экстернализирует память и обеспечивает интернализацию в виде воспоминания или припоминания. Стиглер дополняет дерридианское карикатурное изображение европейской философии как логоцентризма своим техно-логоцентризмом. Таким образом, эти два мыслителя деконструируют историю западной метафизики через реконституцию теории техно-логоса.
