Во-вторых, как ни парадоксально, сущность европейской философии к тому же носит случайный характер, поскольку – согласно Стиглеру, который представляет технологию как сущностную случайность или случайную необходимость, – для европейского логоса случайна сама технология. В греческой мифологии эта случайная природа технологии была выражена в изначальной ошибке Эпиметея и последующем проступке Прометея – своего рода компенсации и дополнении, о чем говорится в «Трудах и днях» и «Теогонии» Гесиода, а также в «Протагоре» Платона[56]. В европейской культуре мифологический исток технологии лежит в ошибке титана Эпиметея, который распределил умения среди всех живых существ, но забыл о человеке; а это, в свою очередь, привело к проступку его брата Прометея, укравшего огонь у олимпийских богов, чтобы придать качество бескачественному человеческому роду, оставленному голым в лесу на растерзание животным. Этот проступок [fault] стал нормой [default], необходимостью, или, как выражается Стиглер, le defaut qu’il faut, то есть становлением-необходимостью случайности. Мизансцена мифологии Прометея и Эпиметея, свидетельствующая о рождении европейской философии, проливает свет на внутреннюю связь между logos и technē, а также на особенность этой связи. Если философия по существу является европейской, то объясняется это тем, что европейский дух есть история техно-логоса. Европейская философия контингентна, но она также делает эту контингентность необходимой, универсальной и идеальной. Такой исторический процесс телеологичен, поскольку требует самосознания духа. Это прояснил уже Гегель, сумевший осмыслить абсолютный дух, истолковав эти случайности как необходимое средство для явления абсолюта – хитрости разума.
В своей ранней статье «Персефона, Эдип и Эпиметей» (1992) Стиглер показал, что платоновский «Менон» в некотором смысле предвосхищает проблему эйдетичности в отношении сознания, поставленную Гуссерлем в «Логических исследованиях». Вспомним знаменитую апорию в этом диалоге Платона, где Менон бросает вызов Сократу: если он, Сократ, уже знает, что такое добродетель, то ему незачем ее искать; если же он не знает, что такое добродетель, то, даже столкнувшись с ней, не сумеет ее распознать. Иными словами, человек никогда не будет точно знать, что такое добродетель, поскольку между знанием и таким объектом познания, как добродетель, существует временнóе различие. Сократ ответил на этот вызов хитростью: когда-то он знал, что такое добродетель, но после воплощения души забыл, так что теперь может вспомнить. Сократ демонстрирует этот процесс «припоминания» (anamnēsis), попросив юного необразованного раба решить геометрическую задачу, которую чертит на песке. Комментируя эту апорию, Стиглер пишет:
Эйдетическое ви́дение добродетели в общем является условием познания конкретной добродетели. Добродетели как таковой не существует. Существуют только конкретные добродетели. И всё же без «ирреальности» добродетели никакая «реальная» добродетель не появилась бы. Не существуя сама по себе, добродетель заключается в серии всех существующих добродетелей и утверждается через нее. Она преследует эту серию: она – призрак, дух[57].
Другими словами, если реальная добродетель может быть доступна только через анамнесис, то процесс анамнесиса требует опоры на память: юный раб учится у Сократа решать геометрическую задачу, прочерчивая линии на песке, – это экстернализация его памяти и в то же время интернализация через припоминание, или анамнесис. Согласно Стиглеру, здесь кроется особая связь между европейской философией и технологией: европейская философия была следствием случайности, и ее развитие есть, по сути, анамнесис, который состоит в превращении этой случайности в необходимость; но сегодня, чтобы выжить в эпоху глобализации, европейская философия должна признать свою случайную техно-логическую природу и создать новое гипермнезическое состояние. В этом смысле было бы более оправданным сказать, что технология – техно-логос – это не просто ремесленное производство или машиностроение (ведь такие вещи были и у китайцев, японцев, персов и индийцев); она, скорее, указывает на систематическое движение, благодаря которому европейский Geist смог осознать как самого себя, так и необходимость своего развития через техно-научную экстериоризацию.
