Читаем Пост-Европа онлайн бесплатно
Оглядываясь назад, многие авторы уже указывали на европоцентризм в рассуждении Гуссерля о духовном облике Европы – в том смысле, что для него европейская человечность, похоже, означает человечность вообще. В отличие от духовного единства Европы, Азия представляется раздробленной: если Европу объединял монотеизм, то об Азии этого сказать нельзя. В средневековой Европе, несмотря на внутренние и внешние войны и существование границ, христианство всё же сближало народы, наделяя индивида универсальной религиозной идентичностью[114]. Европа когда-то определяла себя религиозно через универсальную христианскую любовь и философски через универсальную рациональность; именно поэтому она могла претендовать на духовный облик, который был универсальным онтологически. В 1930-е годы Гуссерль сетует на кризис европейской науки и европейского духа, в которых теперь доминируют натурализм и объективизм[115]. Он стремится вернуться к жизненному миру, понимаемому в качестве первичного условия науки и феноменологии как строгой науки. Не нам судить, способна ли феноменология спасти Европу от ее кризиса, – это было задачей деконструктивистской критики, развернутой дерридианской школой. В данном контексте нас интересует гуссерлевское обобщение и утверждение единого европейского духа. В сравнении с этим, в силу отсутствия монотеизма и универсалистского дискурса, в Азии никогда не существовало единых философских оснований, способных сыграть аналогичную объединяющую роль. Можно обнаружить значительное сходство между странами Восточной Азии благодаря тому, что все они пользовались китайской письменностью и в целом испытывали на себе влияние китайской культуры. Однако если взглянуть на Юго-Восточную и Центральную Азию, то мы увидим совершенно разные культурные ландшафты. Сегодня европейский мыслитель всё еще может ответить на вопрос «Что такое Европа?», но у азиатского мыслителя практически отсутствует возможность задать вопрос «Что такое Азия?», поскольку Азия включает в себя столь разные регионы и культуры, что любая попытка обобщить ее, представив в качестве
Летом 2022 года, когда я ехал на такси в Варшавский аэропорт имени Фредерика Шопена, водитель – как он сам сказал, бывший юрист – пожаловался на правительство и заметил: «В Польше коррупции столько же, сколько в Азии». Я не понял, что он имел в виду, и промолчал. В ответ на мое молчание он начал объяснять: «Я не имел в виду ту Азию, где Япония и Корея, я имел в виду Казахстан и…». Для меня это стало хорошим уроком, поскольку представление этого таксиста об Азии оказалось совершенно иным, чем мое. Мы, жители Восточной Азии, часто говорим об Азии и азиатизме, но при этом подразумеваем, что Восточная Азия и есть Азия как таковая, и тем самым бессознательно исключаем страны Центральной Азии. Поэтому, озаглавив этот текст вопросом «Что такое Азия?», я заявляю, что говорю об Азии, но в действительности я могу что-то сказать только о Восточной Азии – да и то лишь
В контексте Восточной Азии вопрос о духе встал лишь тогда, когда на фоне колонизации оформился национализм. Попытки эссенциализации китайской мысли, японской мысли, корейской мысли и других национальных философий вышли на первый план в ответ на внешние вызовы. Эти предполагаемые национальные формы мышления стали реакцией на колонизацию и модернизацию, но главным образом – на господство западного универсализма. Между различными регионами существовал культурный обмен, но они не были объединены каким-либо общим опознавательным признаком. Японский проект создания Великой восточноазиатской сферы сопроцветания, или шмиттовского
