Читаем Пост-Европа онлайн бесплатно
Теперь вернемся к первому направлению, касающемуся отношения между азиатской мыслью и техникой. Ранее мы говорили, что между этими двумя направлениями существует тесная связь, поскольку они оформляют друг друга. Мы уже не живем в ту же эпоху, что Нисида и Моу Цзунсань, которые в своих систематических трудах пытались создать более широкую основу, способную вобрать в себя западное мышление (но при этом и выйти за его пределы). Если для Нисиды и Моу Цзунсаня средством индивидуации было письмо, то сегодня нам, возможно, потребуется найти другие средства, а то и вовсе создать новые. Именно так в наш дискурс возвращается вопрос о технике.
Если вопрос «Что такое Азия?» по-прежнему уместен сегодня, то не в качестве попытки поставить онтологический вопрос, эссенциализировать нечто общее для всех азиатских стран. Он также не предполагает попытки построить
Мы знаем, что сегодня в плане технологического развития азиатские страны движутся гораздо быстрее большинства европейских. В азиатских мегаполисах современной архитектуры, пожалуй, больше, чем в европейских. Капитализм сейчас не встречает особого сопротивления в странах Азии, поскольку приоритетом является экономика, а значит, именно она становится важнейшим показателем национальной гордости – гордости, измеряемой в ВВП. Технологическое ускорение и экономический рост всё теснее переплетаются между собой, особенно в условиях, когда цифровизация стала технической тенденцией, отвергнуть которую не может ни одна страна. Некоторые акселерационистские проекты предполагают, что благодаря технологическому ускорению, ведущему к полной автоматизации, можно диалектически преодолеть капитализм. Это воображаемое проецируется на страны Восточной Азии, поскольку они высокомодернизированны, а технологическая инфраструктура способствует более быстрому развитию. Однако ускорение развития технологий способствует появлению нооразнообразия не больше, чем поддержанию биоразнообразия или даже техноразнообразия[175]. Ускорение развития технологий ведет лишь к тому, что мир становится всё более и более однородным, поскольку технологии – это конкретизированное и материализованное знание. Это продолжение того, что критиковал Мидзогути, а именно представления о Западе как всеобщем мериле, причем это «всеобщее» здесь носит сугубо линейный характер.
Будущее покажет, какой вклад способна внести азиатская мысль в реконфигурацию технического мира. Но – по крайней мере, в качестве первого шага – она может внести вклад в реконфигурацию технологического мышления (то есть следуя корреляциям между биоразнообразием, нооразнообразием и техноразнообразием). Два направления исследования индивидуации, о которых говорилось в этих двух главах, представляют собой попытки возобновить дискуссию о «преодолении модерна». Попытки подорвать движение «преодоления модерна», рассматривая его как чисто эстетический дискурс, как националистическую и культуралистскую идеологию или как свидетельство слепоты по отношению к капитализму, возникшей в Японии после Второй мировой войны, не дают нам возможности для полноценного философствования. Вместо этого нам придется противостоять марксистской критике в поисках новых моделей индивидуации перед лицом новых технологий, обслуживающих консюмеризм. Способствуя индивидуации мышления, мы также должны противостоять искушению эссенциализации. Поиск новой теории индивидуации будет задачей спекулятивной философии: это будет поиск теории, которая необходимо расширит и дополнит классическую теорию индивидуации, ищущую ее принцип для объяснения неповторимости бытия. Только такая спекулятивная философия мышления откроет для нас возможность пере-ориентации в эпоху
Кода: Хорошие постъевропейцы
Может быть, я не очень хороший немец, но я хороший европеец.
Фридрих Ницше
Я никогда в своей жизни не «любила» какой-либо народ или коллектив, ни немецкий, ни французский, ни американский, ни рабочий класс или что там есть еще. Я люблю только своих друзей и на всякую другую любовь больше не способна.
Ханна Арендт
