Читаем Пост-Европа онлайн бесплатно

[И]ндустриальная модель, породившая этот индустриальный популизм, должна быть полностью раскритикована, переосмыслена и переработана: только тогда можно будет построить Европу – Европу, которая существует как единство, и Европу, которая существует в сознании европейцев как собственное будущее и будущее для их собратьев на других континентах[101].

Если постъевропейская философия возможна, то она должна будет противостоять американскому консюмеризму, который в то же время является индивидуализмом par excellence, и предложить другую либидинальную, культурную и политическую экономию. Возможно, именно в этом и заключается главная слабость Европы после Второй мировой войны: Европа не смогла противостоять рыночной экономике и консюмеризму – тому самому американизму, который описывал Хайдеггер. Поэтому новая модель индивидуации, к которой призывает Стиглер, должна преодолеть не только индивидуализм, но и построенную на нем либеральную демократию. Сегодня мы видим, как права личности, основа гражданственности, становятся жертвой консюмеризма и популизма. Рыночное развитие технологий расширяет возможности индивида, предоставляя ему инструменты для выстраивания вроде бы постоянно расширяющейся, но на самом деле замкнутой вселенной. Современное общество характеризуется атомизацией, которая лишь усиливается и укрепляется цифровой инфраструктурой социальных сетей и персонализацией. Если вернуться к теоретическому базису и модели современных социальных сетей, то нетрудно заметить, что они строятся на концепции атомизированного общества: каждый индивид рассматривается как социальный атом, а общество – как совокупность таких атомов, опосредованная социальными связями. Индустриальная модель социальных сетей укрепляет эту индивидуалистическую модель современного общества, а также присущий ей индивидуализм.

Это одна из главных проблем цифрового общества: как уже отмечал Стиглер в первом томе «Техники и времени», в техно-социальной системе доминирует консюмеризм – единая стандартизированная экономическая система[102]. Другими словами, консюмеризм определяет не только развитие и взаимозависимость внутри технической системы, но и саму организацию социальной системы. Таким образом, проблема заключается не только в правах (например, в праве выбора), но и, прежде всего, в моделях индивидуации. Это не значит, что право не имеет значения. Напротив, оно фундаментально, однако, как показывает Гегель в начале «Философии права», права могут стать и просто произвольными абстракциями, не внося никакого вклада в индивидуацию. Более десяти лет назад изобретатель Всемирной паутины сэр Тим Бернерс-Ли предложил ввести всеобщее право на доступ к интернету; это заслуживает восхищения. Однако это право, если следовать Гегелю, остается абстрактным и, соответственно, склонно к вырождению в произвол, вместо того чтобы стать реальным шагом к царству свободы. Постмодернистский субъект – это узел в сети, поддающийся расчету, как в теории графов. Понятие массы больше не ограничивается стадом тех, кто слепо верит рекламе и пропаганде. Напротив, с цифровизацией, особенно благодаря принудительному использованию различных социальных сетей и приложений, масса теперь обозначает и целевую аудиторию. Мы живем в условиях перехода к полной цифровизации и индивидуализму. Это означает качественное изменение самого понятия массы, а вместе с ним – и понятия класса.

Если ранее мы утверждали, что стиглеровский анализ либидинальной экономики также представляет собой критику геополитики, то причина в том, что в его интерпретации Соединенные Штаты понимаются не как империалистическая держава в традиционном смысле, а скорее как движущая сила глобального распространения модели дезиндивидуации, которая по своей сути патологична. Может ли Европа предложить иной путь индивидуации в условиях гипериндустриальной эпохи – такой, который выходил бы за рамки консюмеризма и европоцентризма? Если Хабермас и Деррида видели решение в восстановлении европейского суверенитета, автономного от американского империализма[103], то Стиглер рассматривает вопрос о суверенитете более конкретно – через призму техники, а точнее, через модель индивидуации, в реализации которой техника играет центральную роль. Другими словами, речь идет не о том, чтобы у Европы были свои Google или Facebook[104], а о том, чтобы разработать принципиально новые поисковые системы и социальные сети, способствующие индивидуации. Возникает вопрос: послужит ли эта новая модель индивидуации ко благу всех душ на земле? Или же она станет лишь новым способом продемонстрировать превосходство европейского духа, что на деле окажется возвращением к европоцентризму – потому что в основе этого проекта вновь окажется тоска по Heimat[105]?