Читаем Пост-Европа онлайн бесплатно

Я не намерен умалять значения Такэути, Мидзогути и других ученых, сражавшихся на одном фронте против западной гегемонии. Более того, я с большим уважением отношусь к интеллектуальным историкам и постколониальным исследователям, которые открывают нам ландшафты мышления, отличные от тех, которые мы привыкли считать само собой разумеющимися. Я лишь хочу сказать, что надо пойти дальше, обратившись к вопросу о технике, который в концептуальном плане недооценивался в период модернизации в Азии. Как правило, в процессе модернизации техника рассматривается лишь как инструмент. Вспомним, как во время модернизации во второй половине XIX века страны Восточной Азии полагали, будто смогут овладеть западными технологиями, оставаясь в русле собственной интеллектуальной традиции. В своих Ритовских лекциях 1952 года для Би-би-си британский историк Арнольд Тойнби поднял интересный вопрос: почему в XVI веке китайцы и японцы отказали европейцам во въезде в свои страны, но открыли границы в XIX веке? Его ответ состоял в том, что в XVI веке европейцы хотели экспортировать в Азию одновременно и религию, и технологии, но азиаты понимали, что это будет означать изменение их формы жизни. Однако к концу XVII века, согласно Тойнби, в Европе произошло нечто важное: техника и религия разделились (этот момент активно комментировал и критиковал Карл Шмитт)[142]. В XIX веке европейцы поняли, что куда эффективнее просто экспортировать технологии – без христианства. Азиатские страны легко приняли идею о том, что технология – нечто несущественное и инструментальное, и раз они просто «пользователи», то вольны сами решать, как ее применять. Продолжая, Тойнби сказал:

Технология оперирует вещами и понятиями, лежащими на поверхности жизни, так что кажется практически безопасным взять на вооружение зарубежную технологию, не подвергая себя риску духовного закабаления. Но разумеется, представление, что, овладевая чужой технологией, связываешь себя лишь до определенной степени, скорее всего, ошибочно[143].

Тойнби говорит о том, что сама по себе технология ни в коем случае не нейтральна; она несет в себе конкретные формы знания и практики, с которыми пользователи вынуждены сообразовываться. Покуда это не берется в расчет, легко склониться к форме дуализма, в которой значение техники недооценивается, а сама она понимается как нечто сугубо инструментальное. В Азии того времени мы находим ряд весьма схожих лозунгов: «китайская основа – западное применение» (кит. чжунти сиюн, 中體西用)[144], «японский дух – западные знания» (яп. вакон ё̄сай, 和魂洋才[145]) или «восточная мораль – западные технологии» (кор. тондо соги, 동도서기). Все эти идеи объединяла уверенность в том, что восточное мышление способно подчинить западную науку и технику, поскольку они рассматривались лишь как инструменты. Сегодня тем из нас, кто знаком с критикой дуализма и модерна, известно, что такая ситуация принятия желаемого за действительное – не более чем разновидность картезианского дуализма, и эта позиция обречена на провал, поскольку представляет собой продукт раннего модерна. Тем не менее этот стереотип всё еще распространен в Азии: индустриализм отделен от традиционного мышления, за исключением тех случаев, когда последнее мобилизуется в качестве компенсации за катастрофы, вызванные индустриализацией. Проблема заключается в том, что, если мы по-прежнему будем недооценивать технику, рассматривая ее лишь как инструмент, который может быть освоен азиатским мышлением, или считать ее чем-то нижестоящим по отношению к любому интеллектуальному дискурсу, мы окажемся недалеко от установок конца XIX века. И тогда модерн, казавшийся преодоленным, продолжит воспроизводиться вновь и вновь.

Схожие наблюдения и свидетельства можно найти в работах Карла Лёвита, находившегося с 1936 по 1941 год в эмиграции в Японии. В «Послесловии к японским читателям» – приложении к японскому переводу длинного эссе «Европейский нигилизм»[146] – Лёвит комментирует проблему модернизации в Японии, отмечая, что Японии необходимо противостоять наивному принятию западной науки и техники. При этом он сетует, что осознание этой необходимости, скорее всего, придет «слишком поздно»:

Во второй половине XIX века, когда Япония начала контактировать с Европой, она приняла европейский «прогресс» с поразительной энергией и завидным энтузиазмом. Однако европейская культура, несмотря на свои внешние достижения и завоевание всего мира, внутренне пришла в упадок. В отличие от русских в XIX веке, японцы в то время не противопоставляли себя Европе в критическом ключе. И то, в чем лучшие европейские умы – от Бодлера до Ницше – распознали и ощутили кризис, японцы поначалу приняли tout court, наивно и некритично. Когда же они узнали европейцев получше, было уже слишком поздно: европейцы сами уже утратили веру в собственную цивилизацию. Более того, японцы никогда не придавали значения самокритике – а это лучшее, что есть у европейцев[147].