Читаем Пост-Европа онлайн бесплатно

Лю рассматривал ханьцев как высшую расу по сравнению с варварами, и поэтому, даже несмотря на завоевание Китая монголами и маньчжурами, страна или государство гибнет, но китайская раса всё равно выживает. Однако западные народы уже не были варварами. Напротив, по сравнению с ними сами азиаты представляли собой расу низшего порядка. Лю опасался исчезновения азиатских рас, поскольку, согласно дарвиновской теории эволюции, ставшей популярной в то время, китайцы как раса потеряют былую значимость или исчезнут. Следуя этой логике, можно прийти к выводу, что китайская мысль не может конкурировать с западной, так как первая является продуктом низшей расы. Разумеется, Лю был далеко не единственным человеком, политическое мышление которого основывалось на расовой теории – в те времена такой взгляд был доминирующим. Кан Ювэй (康有為, 1858–1927), реформатор и один из самых выдающихся интеллектуалов конца правления династии Цин, в своем сочинении «Датун шу» (大同書, «Книга о Великом единении») также заявил, что белая раса является высшей, за ней следует желтая, а последними идут коричневая и черная. Поэтому для достижения Великого единения необходимо устранить различие между расами, обратив всех в белых. По его мнению, если представители желтой расы сменят свой рацион на говяжий стейк средней прожарки и иммигрируют с теплого юга на холодный север, то через два-три поколения они превратятся в белых[124]. Он даже предложил способы превращения черных в белых, хотя эта задача казалась ему практически невыполнимой (подробности мы здесь опустим). Сегодня эта расовая теория, предложенная одним из самых выдающихся интеллектуалов и реформаторов конца правления династии Цин, выглядит смехотворной, но показывает, что с самого начала колониальной эпохи биополитика была неотъемлемой частью ее дискурса.

В глазах мыслителей Киотской школы, по крайней мере, тех, кто участвовал в симпозиумах 1941 и 1942 годов, Китай занял позицию «Ты», а Япония – «Я». Они утверждали, что подчинение Китая западной цивилизации произошло потому, что Китай долгое время считал себя центром мира, превосходящим другие азиатские страны. Однако, столкнувшись с западной цивилизацией, которая обладала более развитой наукой и техникой, Китай быстро утратил свое чувство превосходства. В результате, как заключает Судзуки, возник «новый тип европеизированного китайца». Япония, напротив, продемонстрировала совершенно иную психологию в своем столкновении с западной цивилизацией[125]. Япония не подчинилась Западу. Наоборот, ее moralische Energie[126](в понимании Леопольда фон Ранке) возросла, и, осознав свою роль в мировой истории, Япония заняла лидирующую позицию не только в Азии, но и во всём мире. Ниситани вспоминал, как во время своей поездки в Германию он проезжал через Шанхай и филиппинский моряк признался ему в восхищении Японией, выразив надежду, что однажды Филиппины последуют ее примеру. Комментируя слова филиппинца, Ниситани утверждает:

За свою долгую историю Япония взрастила [сдержанную и дисциплинированную] культуру, и таким образом прошла этап ученичества на пути к цивилизации. Другими словами, задолго до прибытия европейской цивилизации на эти берега Япония уже могла похвастаться высокоразвитой культурой, одушевленной жизненной силой чувств. Филиппины лишены таких оснований. Поэтому, даже если бы Филиппины впитали достижения европейской цивилизации в японском масштабе, результат был бы совершенно иным[127].

В стенограммах симпозиумов можно найти еще множество высказываний о превосходстве Японии над китайцами, корейцами, индонезийцами и так далее. Это превосходство проистекает, во-первых, из веры в концепцию Blut und Boden (когда Ниситани прочитал в одной книге, что индонезийцы происходят из аристократической среды, он добавил, что слышал мнение о наличии у индонезийцев японской крови…); а во-вторых, из исторического самосознания Японии – осознания того, что народ может чувствовать себя творцом нового мирового порядка, пишущим всемирную историю.

В XX веке постколониальная критика пыталась разрушить иерархию культур – представление о превосходстве западной культуры и неполноценности незападных культур – которая, ко всему прочему, определялась по степени бледности кожи. Спустя более чем сто лет после Лю Шипэя и Кан Ювэя расовая политика стала политически некорректной в официальной риторике, но продолжала жить в умах людей. Сегодня азиатская мысль приобретает больший авторитет с точки зрения исторических и сравнительных исследований. Однако ее релевантность для современного общества по-прежнему не признается. Одна из основных причин заключается в том, что азиатская мысль, по всей видимости, не способна взаимодействовать с современным технологическим обществом: за исключением, возможно, этики технологий, основанной на буддизме, даосизме или конфуцианстве, она уже не говорит на языке современного мира. Именно поэтому сегодня мы должны рассмотреть вопрос о технике.