Читаем Пост-Европа онлайн бесплатно

Именно язык как орган (tongue) делает возможной нашу речь – язык, на котором мы говорим (language). Тот факт, что в латыни слово «язык» (tongue) [lingua] используется для обозначения разговорного языка (language) [lingua], обладает глубоким смыслом. Первоначальным языком является родной – тот, который считается самым естественным и телесно усвоенным. Родной язык – коррелят родины. Без языка (tongue) родина и родной язык были бы чистыми абстракциями. Неслучайно в XVIII веке Гердер и романтики пытались придать философский смысл как родине, так и родному языку. Например, Шлейермахер в лекции «О разных методах перевода» подчеркивал уникальность родного языка: он органичен, тогда как перевод механичен. Второй или третий язык, которым овладевает человек, никогда не будет столь же органичным, как родной, поскольку важнее становится передача информации, а оттенки и интонации отходят на второй план. В наше время это различие можно применить к машинному переводу и родным языкам: в каком-то смысле Шлейермахер предвосхитил критику, которая сегодня направлена против машинного перевода при помощи искусственного интеллекта. По тому же принципу можно было бы утверждать, что бессмысленно учить какой-либо иностранный язык, поскольку машина может сделать перевод гораздо лучше за считаные секунды, тем самым освободив человека от необходимости годами учиться и практиковаться. Именно по этой причине можно утверждать, что подлинное творчество может возникнуть лишь из родного языка:

…тот, кто признает выразительную силу языка, неотделимую от своеобразия народа [Eigenthümlichkeit des Volkes], должен согласиться, что <…> язык не остается лишь механическим средством, его нельзя заменить, как меняют упряжки [Gespann] на почтовых станциях. Нельзя вдруг начать мыслить на другом языке, поскольку каждому дано творить лишь на своем [Muttersprache] [а значит, вопрос о том, как писатель создал бы свои произведения на другом языке, нельзя и поставить.]

Возможно, Шлейермахер не осознавал, что на Земле есть множество людей, не способных писать на своем родном языке просто потому, что для него не существует письменности. Это те родные языки, которые считаются диалектами и чья письменность подавляется в угоду единству нации. В отличие от Деррида, который называл себя франко-магрибинцем – человеком, родившимся в Северной Африке в еврейской семье, но воспринявшим французский язык в качестве первого, – первый язык таких людей не может стать письменным, поэтому язык, на котором они пишут, скорее всего, уже является их вторым или третьим языком. Оппозиция механизма и организма, игравшая центральную роль в аргументации Шлейермахера, лежала в основе европейской философии эпохи модерна начиная с XVIII века, и можно предположить, что проводимое Шлейермахером различие между родным языком и вторым или третьим языками проистекает из этой эпистемологической предпосылки. Понятие «органическое» противопоставлялось понятию «механическое» и, следовательно, указывало на то, какими должны быть философия, сообщество, нация и государство. Кантовская «Критика способности суждения», как я утверждал в «Рекурсивности и контингентности», задала органическое условие философствования, которое затем переняли идеалисты[184]. Организм ассоциировался с сообществом, нацией, чувством и родным языком. В начале XX века восточные мыслители стали отождествлять восточную мысль с организмом, а западную – с механизмом. Эту мысль можно обнаружить в исторических исследованиях Джозефа Нидэма, а также в работах философа Киотской школы Мики Киёси, который предлагал вернуться к исконной «органической» японской культуре, чтобы тем самым преодолеть западный модерн[185]. Однако я также указывал на то, что кибернетика положила конец этому органическому условию философствования, поскольку, как заявил Норберт Винер и как мы видим сегодня, теоретическая оппозиция между машиной и организмом, похоже, уже преодолена кибернетическими машинами. Другими словами, различие между механизмом и организмом больше не является хорошим критерием для понимания языков: мы не можем сказать, что ChatGPT является всего лишь механизмом в том же смысле, в каком в XVIII веке механизмом считались, скажем, часы. Если в XVIII веке эта оппозиция имела эпистемологическое значение, то сегодня настойчивое утверждение такой оппозиции рискует оказаться чисто идеологическим.