Читаем Интервью онлайн бесплатно
И все же он был самим собой. Об этом говорили его теплые глаза. Огромные и сложные, такие же гибкие и раскрывающиеся, как его голос, они тоже имели тройственную природу. Однажды я наблюдал за ними, когда он осматривал рукописи в освещенной комнате отеля «Челси», где он провел полтора года самого напряженного периода своей жизни. Глаза уменьшились до крошечных искорок и быстрыми движениями выхватывали каждый уголок и тень в комнате. И снова, как в тот день, когда мы столпились вокруг него, глаза могли принять общий фокус, чтобы посмотреть на человека или группу людей и притянуть их к себе, как к открытому огню, купаясь в их мягком янтарном свете. Но иногда, как я помнил, один или два раза в тот день, глаза теряли фокус и, расширяясь, как два больших желтых прожектора, казалось, охватывали всю комнату сразу. Возникало ощущение, что они поглощают все, как медвежье объятье.
Охотникам за автографами пришлось разрушить чары этого круга общения. У их розовых лент он снова стал заикающимся, нескладным гигантом. После них и я, смущаясь и многозначительно извиняясь, протягивал ему свои заветные тома, хорошо сохранившиеся в пыльных обложках, но явно хорошо прочитанные. Он взял их в руки и написал: «Для Джорджа Стоуни, Томас Вулф» – жирным, ровным почерком.
Еще два дня Вулф пробыл в Чапел-Хилле. Миссис Спруилл устроила один из тех литературных вечеров с чаепитием, которые он так проклинал наедине с собой. Были приглашены только преподаватели и их жены. Они повели его посмотреть на «Бака Бенсона» [Уильям Стэнли «Булли» Бернард], а он провел вечер со «старым философом» [Гораций Уильямс]. Однажды вечером несколько его товарищей по колледжу, теперь уже преподаватели и бизнесмены, собрались за бутылкой у Филлипса Рассела. В четыре утра он что-то бурно обсуждал, когда остальные уже сдались.
Обо всем этом мы, «росомахи», слышали только слухи. Нам очень хотелось во всем этом поучаствовать. Но в душе мы были довольны тем, что пережили. Это была редкая привилегия. Мы, молодые люди, видели нашего героя, знали его, а он все еще оставался человеком.
