Читаем «Годзилла» онлайн бесплатно
Обед прошёл мимо нас. Как только «фазаны» откушали, Кесарь лично проследил, чтобы Рацык и Мука выбросили в мусорку остатки пищи. Не тронули лишь чернягу. И мы в коротких перерывах между уборкой помещения и зубрёжкой устава, забегали на кухню просить у пацанов хлеба. Жрали втихаря на долбанах, подметая за собой ёршиком рассыпанные по углам крошки.
Кесарь постоянно находился где-то рядом, не давая присесть. Но мы всё равно изловчались, тихонько присаживаясь на скрипящие лавки в тёплой бытовке.
Отсиделся я лишь ночью на посту, отдав предпочтение отдыху ног, нежели пространной беседе с проституткой Алесей. Рубило по-страшному. Но больше всего хотелось есть. Живот, словно серной кислотой разъедал желудочный сок. Жевать снег было западло.
К тому же три раза за ночь нас подорвал Реутов, проверяя боевую готовность по тревоге. Не сладко пришлось и Секачу. Он постоянно бегал в штаб, давая разъяснения по любой прихоти чудо-полкана. «Бойцовский клуб» в ту ночь не проводили, иначе для нас это могло стать нервным срывом.
Утром привезли завтрак. «Фазаны» нехотя поели, словно издеваясь, а Кесарь к нашему ожиданию так над нами и не смиловался, заставив выбросить паёк в отстойник.
Жрать хотелось на столько, что я не побрезговал нагло зайти на кухню и на глазах у Рацыка и Муки, достал из мусорного ведра три варенных в крутую яйца. Быстро забежал в туалет, помыл их в раковине и, очистив от скорлупы, тут же закинул в рот. В животе немного полегчало. До обеда в части оставалось ещё долгих пять часов.
***
Прокачка в караулке шла полным ходом. Право, меня стала подбешивать вся эта сложившаяся ситуация. Наш период был совершенно недружным и ко мне вернулись мысли о своей роли в этом деле. Однако попытки сплотить наши ряды в единое целое не увенчались успехом.
— Я сам по себе, — по-прежнему заявлял мне Гурский. — Вот дождусь, когда уйдут «фазаны» и лично спрошу у каждого за косяки, из-за которых стоял на костях, не жрал и не спал.
Нехайчик отирался с тэсэошником Захаром. Игнат стал делать более-менее удачные вылазки в министерский чифан, и переманил на свою сторону Ранку и Гораева. Ратьков постоянно отирался на кухне с Мукой, и с каждым караулом у них всё труднее было выклянчить чего-нибудь съестного. Сташевский был для всех изгоем, периодически ныл на недосыпание и голод. Его мышцы пропали и он стал дряблым «слоном». Я поддерживал надёжное общение с Лесовичем и вскоре оставил свои иллюзии по поводу нашего всеобщего сближения.
В роте творилась та же неразбериха. Индюков общался лишь с Чучвагой, поочерёдно сменяя друг друга на тумбе. Два очкарика Раткевич и Напалюк ходили в наряды по «стелсу», и вчетвером по парам заступали в наряды по ГРУ.
В караулке «фазаны» по-прежнему безуспешно пробовали нас сплотить, своими методами только обостряя в нас злобу и непростительные обиды друг на другу, ставили по часу, а то и по два на кости, пробивали в фанеру и в голову.
Иногда, стоя перед ними в упоре лёжа, мы выслушивали их размышления по поводу дедовщины. Это было откровенным издевательством. «Фазаны» единогласно соглашались с тем, что традиция эта пришла из зоны, когда во время Отечественной войны в армию стали набирать зэков и штрафников, а уже потом, многим позже, когда были сокращены сроки службы и один период тащил службу на год больше другого, дедовщина укоренилась и приняла более изощрённые методы.
Они попивали чай и всё же соглашались, что без неё в армии никуда и если её враз отменить, всё ляжет колом и вообще караул кричи.
Кесарчук включал музыкальные каналы, монотонно отсчитывая «раз-два-полтора», и мы жали под мировые и российские поп-новинки.
Для моих мозгов это было ещё большей пыткой, нежели упор лёжа: кости успели огрубеть и я практически не чувствовал боли.
Потом я даже стал про себя подпевать, чтобы не сойти с ума и по мелодии мог запросто угадать исполнителя.
Хитом начала 2012 года была песня с длинным названием некоего испанского певуна Michel Telo. Как же меня бесила эта добрая и танцевальная мелодия. В тексте много раз повторялись слова «Nosa, nosa».
В одну из таких прокачек мы стояли на костях где-то около часа, и Сташевский зарыдал.
— Я больше так не могу, убейте меня…
Из начкарки вышел Секач.
— Так, — сказал он, потирая руки, — полтора, первый период!
Я посмотрел на Сташевского, он посинел и по нему было видно, что он на грани срыва. А потом у него носом пошла кровь. Закапала большими каплями на голубоватую плитку и он упал.
— Готовьтесь, «слонята», — подытожил Секач. — Кесарь, неси дубинку, пусть Сташевский полежит, отдохнёт и посмотрит, как я по его пацанам пройдусь.
По ящику гремела «Nosa» и Кесарь поднялся, чтобы идти за орудием наших пыток. В моём мозгу что-то вспыхнуло и я подумал, раз погибать, так с музыкой, и в лад с исполнителем, громко запел:
— Носа, носа, хуярит кровь из носа — мы снова на костях, ай-ай-а-я-яй!
