Читаем «Годзилла» онлайн бесплатно

Перед прокачкой меня одним из первых поставили в наряд по роте. Вроде бы по указанию Веры. Я сразу понял, что этот наряд будет отличаться от наряда по роте в «карантине», где на тумбу заступало сразу четверо бойцов, здесь же я заступал с двумя пацанами второго периода. Дежурным по роте был назначен ефрейтор Мирошин, дневальным высокая и дохлая шпала Воробьёв.

После ужина мы отправились на развод к центральному плацу. Заступающий дежурным по штабу капитан Иванченко даже не спрашивал обязанности, и мы быстро разошлись по подразделениям.

Мирон чётко дал понять, что Воробьёв ничего делать не будет, так как своё уже отработал. Я попросил только об одном, чтобы мне подсказывали конкретно, что от меня потребуется.

— Сделаешь всё как надо, и я оправлю тебя поспать, будешь пыжить, ляжешь только через сутки.

В итоге мне одному пришлось убирать всё расположение. Дело это не хитрое, но если раступиться, можно было быстро всё закончить.

После отбоя меня сразу направили убирать взлётку. Сперва её нужно было подмести, а потом вымыть шваброй с влажной тряпкой. В перерывах между ополаскиванием этой самой тряпки, мне поступали команды закипятить «дедушкам» чаю и разлить всё по кружкам.

— Пацаны, вы заебали, малому ещё всю располагу пидорить надо, — возмущался дежурный.

— По хуй, — парировал Замок.

После очистки взлётки, по ней прошёлся Мирон и, светя фонариком, улюлюкал:

— Здесь плохо убрал и здесь катышки!

Я ходил за ним и собирал в руку остатки пыли, каким-то образом пропущенные мной при тщательной, как я полагал, уборке. В итоге в моей ладони собралась добрая жменя мусора.

— У нас «дед» был, так он мне все эти остатки, обычно, в рот запихивал, чтобы в следующий раз неповадно было.

Я посмотрел на свою руку, потом в глаза Мирошину.

— Ладно, не ссы, малый, иди дальше убирай.

Далее я вычистил сушилку с бытовкой. Расставил утюги и развесил чистые полотенца. Воробьёв ещё с тумбочки предупредил, чтобы все предметы смотрели строго по направлению к окну: утюги носиками, лейки с водой краниками, полотенца стороной прошивки.

— В армии всё должно быть убого и однообразно, — на распев своим басом глаголил знаток казарменного быта.

Напоследок я оставил самое трудное и неприятное — умывальники и туалет.

Сперва вымел и промыл пол душевой. Потом вытер стёкла зеркал, используя при этом старые газеты «Советской Беларуси». Вымыл тазики, вычистил щётки и метёлки. Перейдя в туалет, вспомнил наставления странного рядового из первой роты времён «карантина» и употребил всё на практике.

Мирон весьма прохладно оценил мои старания, но как ни странно разрешил перекурить, обходя стороной наш всеобщий запрет.

— Иди на ступеньки, только присядь за ёлочками, чтобы огонька из дали не было видно и покури, а потом отправляйся спать.

Я быстро сбежал вниз по лестнице, открыл дверь, соскочил со ступенек в сторону к деревьям и, присев на корточки, насладился крепким ароматом дешёвых сигарет. Снег падал большими комьями, образовывая вдоль казармы разухабистые сугробы и было что-то завораживающе-умиротворённое в этой мёртвой тишине. Горел свет от фонарей, я смотрел на небо. Ограничения и неуставщина вызывали во мне такое отвращение и уныние, что я уже и не помнил, когда последний раз улыбался, а сидя там, на корточках по колени в снегу, на моём лице расползлась довольная ухмылка, то ли отчаяния, то ли мимолётного удовлетворения.

Поднявшись обратно в роту, я тихо направился к своей койке, сел на стул и снял берцы. Размотав портянки, я увидел свои белые и распаренные от пота ноги. Снял ремень и вместе со штык-ножом спрятал его под подушку. Как только моё тело приняло горизонтальное положение, я мгновенно погрузился в сладчайшее из всех когда-либо забвений. Потом меня резко, казалось, совсем сразу затрясли, и я увидел перед собой уставшее лицо Мирона.

— Вставай!

Воробьёв уже удобно располагался на своей койке, распевая себе под нос какую-то дурацкую песенку.

Лишь встав на тумбу и, присматриваясь сонными глазами к часам над дверью канцелярии, я понял, что проспал всего полтора часа. Но и это было определённым успехом. Ноги ныли от непонятной боли, и я едва сдерживал себя, чтобы не рухнуть от усталости на пол перед Мирошиным.

— Угощайся, — сказал он немного погодя.

Я посмотрел на стол дежурного. На нём лежали нарезанные куски черняги с толстым слоем намазанного тушняка, а рядом горячая кружка кофе.

— Да бери ты, чего стоишь?!

Я нерешительно сошёл с тумбы, быстро схватил бутерброд в руку и тут же проглотил его, стараясь не обронить на пол ни единой крошки. В животе мышь повесилась, а такое роскошество было сродни глотку воды в пересохшем горле.

— Меня вот в своё время никто не жаловал такой почестью, но я всегда скептически относился к «дедухе».

Я покачивал головой и запивал второй бутерброд сладким кофе.

— Вот скажи мне, разве справедливо получается? — философствовал Мирон. — Я по образованию электрик, а ты у нас кто, учитель, да? И вот стоишь ты на тумбе, препод, не спавши, злой на всё и всех, а я сижу тут за столом и «на кости» могу тебя поставить и прокачать, если захочу.