А после еще мой портрет везде на стенах развешали и в сопредельные державы разослали, изуверы такие. Так что мне только в глухие места осталось забиться. Вот я и забился, да в такое, что никто туда забрести не мог, даже случайно. Куда? На самую границу плато Фоим, за которым лежит Грускат, исконные орочьи владения. Кто туда пойдет доброй волей? Да никто.
Паршивое место, скажу тебе так. До сих пор — как вспомню, так вздрогну.
Вот там я два года прожил, столько мне тогда наш старейшина Фольк отмерил для отсутствия в Эйгене. Ох, и суровые были денечки. Летом — жара, от Неспящих болот, что слева от плато раскинулись, вонь постоянная ползет, да еще то и дело йети туда-сюда бегают, все камни куда-то таскают. Они вообще туповаты и камни очень любят, все время с ними возятся. А зимой там холодина и волки воют бесперечь, того и гляди — сожрут. Я потому дом не стал строить, ну его, больно в глаза бросается. Вырыл себе берлогу под корнями дуба пятисотлетнего и в ней жил.
Или того хуже — орки нагрянут из долины Грускат. Они всегда через плато на земли Запада и Востока в набег шли, чего им йети бояться, у них же с ними дружба давняя, кровью скрепленная. Они всем Темным Властелинам всегда вместе служили, да, бок о бок, так сказать.
И вот когда срок мой к концу подходил, тогда и случилось то, что тебе интересно.
Что? Нет, я не уснул, просто отдыхаю. Глаза закрыл? Им тоже нужен отдых. Я старенький, я скоро умру. Да и вообще — я же слепой, они у меня под повязкой, что ты там увидеть можешь?
Так вот — было это по весне, я как раз вскоре собирался из этой берлоги убраться насовсем. Хотел только, чтобы снег сошел окончательно — холодно, знаешь ли, да и потом — какие-никакие следы на нем остаются, а волки по весне голодные до крайности. Им что тощий безмозглый заяц, что такой же тощий, но башковитый пикси — все едино.
И вот как-то вечером, почти ночью, когда я уже даже спать лег, слышу — шум, кто-то ко мне под корни, в мою берлогу, лезет. Ох, я и струхнул! Думаю — все, добрались до меня волки, быть мне съеденному! Кинжал свой достал, единственное оружие, и приготовился геройски встретить смерть. Волк — не человек, не гном и не эльф, ему голову не задуришь. То есть — не убедишь его в бессмысленности его поступков, извини, оговорился.
Глядь — а это и не волк вовсе, а как раз человек. Маленький, тощий, волосами заросший, весь в тине да слизи болотной перемазанный. И видно — плохо ему совсем, в смысле — болен он очень. Лицо и руки все в язвах, и жаром от него так и пыхает.
