Читаем Билли Бутчер Лонгботтом онлайн бесплатно

Глава 1: Смерть и пробуждение

Лето перед шестым курсом. Лондон, Косой переулок.

Воздух в Косом переулке был густым от жары и магии. Солнце плавило булыжники мостовой, витрины лавок лоснились от зноя, а толпа волшебников, несмотря на мрачные времена, всё ещё пыталась делать вид, что жизнь продолжается. Газеты кричали заголовками о новых исчезновениях, о возвращении Того-Кого-Нельзя-Называть, о Пожирателях смерти, которые снова начали носить маски не только на лицах, но и в душах. Но люди всё равно покупали мантии-невидимки, котлы и сладости, потому что война войной, а жизнь — это то, что между ужасом и надеждой.

Невилл Долгопупс вышел из аптекарского магазина, сжимая в руке бумажный пакет с ингредиентами для бабушкиных зелий. Августа Долгопупс прислала ему список длиной с её фирменную лекцию о том, каким должен быть настоящий чистокровный волшебник. Невилл ненавидел эти лекции, но никогда не говорил об этом вслух. Он вообще редко говорил о том, что ненавидит. Он просто старался быть незаметным.

Пакет шуршал, пахло сушёными кореньями мандрагоры и чем-то едким, что аптекарь завернул в промасленную бумагу. Невилл думал о Гермионе. О том, как она смотрела на него на последнем собрании Отряда Дамблдора, когда он смог наконец-то вызвать полноценного Патронуса. Не зайца, не какую-то размытую тень, а настоящего, крепкого медведя, который встал на задние лапы и зарычал на боггарта, принявшего облик Снейпа. Гермиона тогда улыбнулась. Не Полумна — Полумна улыбалась ему всегда, и от этого было тепло, но не обжигающе. А Гермиона улыбнулась так, будто наконец-то увидела в нём не просто неуклюжего увальня, который вечно теряет свою жабу и путает заклинания. Она увидела в нём... кого-то.

Невилл хотел бы, чтобы эта улыбка длилась вечно. Хотел бы, чтобы война, о которой говорили взрослые, была просто страшной историей, а не реальностью, которая подступала всё ближе и ближе. Он думал о том, что шестой курс будет трудным, но он справится. У него есть друзья, есть Гарри, есть Джинни, есть Луна. У него есть Отряд. Он больше не тот мальчик, который боялся собственной тени.

Он ошибался.

Она появилась из ниоткуда, как всегда. Беллатриса Лестрейндж никогда не ходила — она материализовывалась в реальности, как осколок безумия, пронзивший ткань нормального мира. Чёрные волосы, дикие глаза, улыбка, которая была слишком широкой для человеческого лица. Она вышла из тени между лавкой магических музыкальных инструментов и кондитерской «Сахарное перо», и мир вокруг неё словно потускнел.

Невилл замер. Пакет выскользнул из его пальцев и упал на булыжники с влажным хрустом. Он знал это лицо. Оно снилось ему в кошмарах. Это лицо было выжжено в памяти его родителей — то, что от них осталось в палате для безнадёжных больных святого Мунго.

— Надо же, — голос Беллатрисы был низким, хрипловатым, с теми интонациями, которые бывают у людей, слишком долго разговаривавших только с собственной тьмой. — Маленький мальчик. Совсем один.

Она сделала шаг вперёд. Невилл попятился. Его спина упёрлась в стену. Он не помнил, как оказался у стены. Возможно, он пятился быстрее, чем думал. Возможно, мир сузился до размера её зрачков.

— Я знаю тебя, — сказала она, растягивая слова, как сладкую отраву. — Ты сын Фрэнка и Алисы. Долгопупс.

Она выплюнула его фамилию, будто это было ругательство. А потом расхохоталась. Хохот был высоким, истеричным, абсолютно безумным. Люди на улице начали исчезать — кто-то трансгрессировал, кто-то спрятался в лавки, кто-то просто побежал. Никто не звал авроров. Потому что все знали — авроры не успеют.

— Я долго ждала этого, — она приблизилась. От неё пахло чем-то сладким и гнилостным одновременно. — Я убила твоих родителей, знаешь? Ну, не совсем убила. Я сделала кое-что получше. Я стёрла их. Оставила оболочки, которые даже не помнят собственного имени. А ты — ты их маленький, жалкий отпрыск.

Невилл открыл рот, чтобы что-то сказать. Вызвать заклинание, закричать, позвать на помощь — хоть что-то. Но горло сжалось. Палочка, его верная палочка, которую он так долго учился использовать, выпала из рук и покатилась по мостовой. Беллатриса проследила за ней взглядом и снова расхохоталась.

— О, смотрите-ка! Он и палочку не может удержать! Какой позор для чистокровной семьи. Твой отец хотя бы умел держать свою, когда мы его ломали.

Она подняла свою палочку — длинную, чёрную, с резной рукоятью, похожей на коготь. Невилл видел эту палочку в газетных колдографиях, в учебниках по истории Тёмных искусств, в собственных ночных кошмарах. Сейчас она смотрела прямо на него.

— Круцио, — сказала она почти нежно.

Боль пришла сразу. Невилл слышал о Круциатусе — слышал от Гарри, от профессора Грюма, читал в книгах. Но ничто не могло подготовить его к реальности. Это была не просто боль. Это была агония, вплетённая в каждую клетку тела, в каждый нерв, в каждую мысль. Он чувствовал, как его кости плавятся изнутри, как кровь закипает в венах, как мозг вспыхивает электрическими разрядами. Он кричал.

Беллатриса наблюдала с выражением абсолютного, незамутнённого удовольствия. Она не просто наслаждалась — она впитывала его страдания, как вампир впитывает кровь.

— Тише, тише, — пропела она, убирая заклинание. — Не кричи так громко. Ты ещё даже не начал веселиться.

Она снова подняла палочку, и Невилл, ещё не успевший перевести дыхание, снова закричал. На этот раз боль была другой — более глубокой, более личной. Она залезала в воспоминания, вгрызалась в самые сокровенные уголки его разума. Он видел лица родителей — то, что от них осталось, — и Беллатриса хохотала внутри его черепа.

— Твоя мать, — говорила она между заклинаниями, — она так трогательно пыталась защитить тебя, когда мы пришли. Знаешь, что она кричала? «Не трогайте Невилла! Пожалуйста, не трогайте моего сына!» А потом она забыла твоё имя. Забыла твоё лицо. Забыла всё, кроме боли.

Невилл уже не кричал — он хрипел. Голосовые связки отказали. Тело дёргалось на булыжниках, разбиваясь о камни, но он не чувствовал этого. Вся его вселенная состояла из боли.

— Скучно, — внезапно сказала Беллатриса, опуская палочку. — Ты слишком быстро ломаешься. Твой отец держался дольше.

Невилл лежал на земле. Он не мог двигаться. Слёзы и кровь смешались на лице. Он не знал, откуда кровь. Возможно, он прокусил губу. Возможно, что-то лопнуло внутри.

Беллатриса наклонилась над ним. Её лицо было так близко, что он чувствовал её дыхание — горячее, пахнущее чем-то химическим.

— Я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь, маленький Долгопупс, — прошептала она. — Твои родители не умерли героями. Они умерли жалкими. И ты умрёшь таким же. Никто не придёт тебя спасать. Никто не вспомнит о тебе. Ты — ничто.

Она выпрямилась, поправила мантию, убрала палочку в рукав. Затем повернулась и пошла прочь, цокая каблуками по булыжникам. На полпути она обернулась и бросила через плечо ещё одно заклинание — небрежно, почти лениво.

Невилл не понял, что это было. Что-то тёмно-фиолетовое, с прожилками чёрного, ударило его в грудь и растеклось по телу, как ледяная ртуть. Боль изменилась, стала глубже, тише, смертельнее. Он почувствовал, как его сердце начало замедляться. Как лёгкие наполнились чем-то тяжёлым. Как мысли стали вязкими и медленными.

Он лежал на мостовой Косого переулка и смотрел в небо. Небо было синим, с редкими белыми облаками. Где-то высоко летела птица. Может быть, сова. Может быть, просто голубь. Невилл смотрел на неё и думал о том, что никогда не узнает, какой была бы его жизнь, если бы...

Мысль не закончилась. Птица растворилась в синеве. Небо побледнело, потом посерело, потом почернело. Невилл Долгопупс умирал на булыжниках Косого переулка, и его волосы — светло-русые, мягкие, которые бабушка всегда просила подстричь покороче — медленно, прядь за прядью, становились белыми. Сначала у корней, потом по всей длине. Пигмент уходил из них, как жизнь из тела.

Последняя мысль была странной: «Я не успел сказать Полумне...»

И темнота.

---

Нигде. Никогда. Промежуток.

Билли Бутчер умирал.

Он знал это чувство. В своей жизни — той, настоящей, полной крови, бетона и предательства, — он умирал несколько раз. Или почти умирал. Или хотел умереть. Сейчас это было по-настоящему. Он чувствовал, как его внутренности превращаются в фарш, как из лёгких уходит воздух, как V-24, или как там называлась эта сыворотка, которую он вколол себе перед последней заварушкой, делает своё дело — убивает его, но при этом взрывает каждую клетку тела сверхчеловеческой мощью.

Он помнил последний момент. Хоумлендер. Этот сучий патриотический ублюдок с плащом и улыбкой психопата. Они сошлись в последний раз, и Бутчер знал, что не выйдет из этой драки живым. Но он хотел забрать этого светящегося мудака с собой. Ради Бекки. Ради всего, что этот урод отнял.

Удар. Хруст. Свет — ослепительный, как атомный взрыв. И темнота.

А теперь он был здесь. Где бы ни было это «здесь».

Темнота была не абсолютной. Она была живой. Она дышала, пульсировала, шептала. Бутчер чувствовал, как что-то тянет его — нет, не физически. Это было похоже на течение, но не воды, а... реальности. Он ощущал движение, но не мог сказать, куда именно. Вверх? Вниз? Вбок? Все направления потеряли смысл.

«Ну и дерьмо», — подумал он. — «Вот и всё, Билли. Сдох. И что теперь? В рай тебя не пустят, это точно. В ад? Валяй, я там своих встречу».

Но вместо адского пламени или райских врат он почувствовал странный рывок. Будто кто-то дёрнул за невидимый поводок. Будто его душа, или сознание, или чем он теперь был, наткнулась на что-то тёплое, мягкое, умирающее.

Это «что-то» было разумом Невилла Долгопупса. Точнее, тем, что от него осталось.

Бутчер не понял этого сразу. Он вообще мало что понимал в этом состоянии. Но он чувствовал присутствие — слабое, угасающее, пропитанное болью и отчаянием. Это было похоже на то, как если бы в тёмной комнате горела одна-единственная свеча, и её пламя колебалось, готовое вот-вот погаснуть.

И эта свеча тянулась к нему.

*«Какого хрена?» — мысль прозвучала в пустоте громко, как выстрел.

В ответ — тишина. Но не пустая. Наполненная чем-то похожим на вопрос. Или мольбу. Или просто последний всплеск умирающего сознания, которое не хотело уходить, не завершив что-то важное.

Бутчер никогда не верил в мистическую хрень. В своей прошлой жизни он имел дело с генетическими мутациями, корпоративными заговорами и прочей научно объяснимой дрянью. Даже V, даже суперспособности были просто химией, физикой, биологией — уродливой, но материальной. А это... это пахло эзотерикой. Реинкарнацией. Переселением душ.

«Нет, — подумал он. — Нет, блядь, только не это. Я не собираюсь...»

Рывок повторился. Сильнее. На этот раз он почувствовал, как его тащит вниз — нет, не вниз, а «внутрь». Внутрь чего-то, что было телом. Физическим телом. С бьющимся сердцем, дышащими лёгкими, ноющими мышцами.

«Сука!»

А потом темнота разорвалась.

---

Косой переулок. Почти сразу после ухода Беллатрисы.

Больно было адски.

Бутчер открыл глаза и тут же пожалел об этом. Свет резанул по зрачкам, как нож. Каждая клетка тела орала от боли. Он чувствовал каждую кость, каждую мышцу, каждый нерв — и все они были натянуты до предела, как струны, по которым только что прошлись кувалдой.

Он лежал на чём-то твёрдом и неровном. Булыжники. Пахло кровью, пылью и какой-то странной химической дрянью, отдалённо похожей на аптеку. В ушах звенело.

«Я жив?»

Мысль была идиотской. После того, что он пережил — а он помнил схватку с Хоумлендером очень отчётливо — живых не бывает. Но тело болело, и это было хорошим признаком. Мёртвые не чувствуют боли. По крайней мере, он так думал.

Он попытался пошевелиться и застонал. Голос был... не его. Выше. Моложе. И горло саднило, будто он орал несколько часов без перерыва. Бутчер провёл языком по губам и почувствовал металлический привкус крови.

«Так. Спокойно. Оценить обстановку».

Он приподнял голову — она весила как чугунный шар — и огляделся. Переулок. Узкий, мощёный, с деревянными вывесками, на которых были нарисованы какие-то нелепые штуки. Метла, котёл, шляпа. Окна витрин — старомодные, с маленькими стёклами в свинцовых переплётах. Всё это напоминало декорации к долбаному фильму про Средневековье.

«Где я, мать твою?»

Вопрос был риторическим, но ответ пришёл сам собой. Память — чужая, непрошеная, как воры в доме — начала вливаться в его сознание. Образы, запахи, звуки, имена. Хогвартс. Гриффиндор. Профессор Снейп. Бабушка Августа. Косой переулок. Волшебство.

«Волшебство?»

Он хотел бы рассмеяться, но рёбра болели. Вместо смеха получился сухой кашель. Он поднёс руку к лицу и уставился на неё. Рука была молодая, с тонкими пальцами и парой шрамов на костяшках — кто-то явно попадал в неприятности, но не боевые. Рука не его.

«Это не моя рука».

Паника — давно забытое чувство — кольнула где-то под рёбрами. Бутчер подавил её усилием воли. Паника убивает быстрее пули. Он перевернулся на бок, потом на живот, потом медленно, превозмогая боль, встал на колени.

Его вырвало.

Прямо на булыжники, желчью и остатками того, что этот ребёнок — этот мальчик, в чьём теле он, судя по всему, оказался, — съел на завтрак. Выглядело это как овсянка с ягодами. Идиотский, домашний завтрак, который готовят любящие бабушки.

Бабушка. Это слово всплыло в памяти вместе с образом высокой суровой женщины в платье с высоким воротником и в шляпе с чучелом какой-то хищной птицы.

«Что за...»

Он вытер рот рукавом. Рукав был из плотной ткани, что-то вроде грубой шерсти. Одежда сидела странно — как мантия, мать её, или что-то такое средневековое.

И тут до него дошло. По-настоящему дошло.

Он помнил, как умирал в своём мире. Помнил Хоумлендера, помнил V-24, помнил взрыв. Но параллельно с этим — нет, не параллельно, а поверх, как второй слой реальности — он помнил другое. Невилл Долгопупс. Шестнадцать лет. Студент Хогвартса. Волшебник.

«Волшебник? Серьёзно?»

Он поднялся на ноги. Тело слушалось плохо, но уже лучше, чем минуту назад. Что-то в этом теле было правильное, крепкое — просто его хозяин никогда не использовал его как следует. Бутчер чувствовал потенциал в мышцах, в костях, даже в этом странном покалывании под кожей, которое было... магией? Чёрт, он не знал, как это назвать.

Он огляделся в поисках укрытия, зеркала, чего угодно, что помогло бы понять масштаб катастрофы. В двух шагах валялся бумажный пакет с раздавленными склянками. Рядом — деревянная палочка, сантиметров тридцать длиной, с простой рукоятью.

«Палочка. Волшебная палочка. Твою мать».

Он наклонился, чтобы поднять её, и заметил, как что-то белое упало ему на лицо. Он отбросил это «что-то» рукой и понял, что это прядь его собственных волос. Белых. Абсолютно, неестественно белых.

«Седина? От шока?»

Он снова вспомнил то, что случилось с этим мальчиком. Пытки. Беллатриса Лестрейндж. Круциатус. Какая-то тёмная дрянь под конец. Парень умер — его сознание, его душа, его сущность — умерло в агонии, и Бутчер каким-то образом занял освободившееся место.

«Ебучий косплей на "Золушку"», — подумал он. — «Только вместо феи-крёстной — сумасшедшая сука с палочкой, а вместо кареты — труп подростка».