Читаем Лехаим! онлайн бесплатно
– Он сам мне это рассказал, пока вы дрыхли. Понимаешь, Моисей, о евреях может писать только человек с чувством юмора. А у этого молодого человека он отсутствует. Что он может сказать о народе, чья судьба – смесь комедии и трагедии? И непонятно, чего больше. Ладно, я тоже поехал домой. До дневного поезда в Ленинград время еще есть.
И Фима отправился в другую сторону от раскритикованного им писателя. На Садовое кольцо.
Моня остался один на углу Герцена и бульваров. Подумав, он пошел наверх, к Пушкинской площади.
Битва за выезд началась у Фимы в райкоме партии, который находился в центре Ленинграда на Каменноостровском проспекте в старинном барском доме. До Великой Октябрьской революции в нем располагался фешенебельный ресторан бельгийца Эрнста Игеля, который назывался «Дача Эрнста». Сама дислокация партийного штаба указывала на победителя в классовой борьбе.
В пустой дворик-сквер через открытые в восемнадцатом году и с тех пор никогда не закрывавшиеся ажурные кованые ворота вступил коренастый и кривоногий пожилой мужчина в бежевой рубашке навыпуск и белой полотняной кепке. Он неторопливо подошел к вертикально стоящей крашеной бетонной плите, изображающей развевающееся знамя. По верхней кромке бетонного стяга сияли золотом металлические буквы: «Лучшие люди района».
Почему-то крепыш – а это был Фима – перед Доской почета стянул с себя кепку, будто оказался у братской могилы. Однако все лучшие люди района прекрасно выглядели, несмотря на качество отечественной цветной печати, и явно радовались своему публичному появлению. Впрочем, Фима долго разглядывал только одну фотографию – здоровой, кровь с молоком, курносой медицинской сестры с многообещающей ложбинкой, виднеющейся из белого халата.
Фима глубоко вздохнул. «Зай гезунт, май шперл!»[29] – неслышно произнес он. После чего водрузил на стриженную под полубокс голову кепку, проверив ладонью центр козырька, и, чеканя шаг, направился к парадным дверям особняка. «Невский районный комитет Коммунистической партии Советского Союза» – гласила надпись на двух красных досках по обеим сторонам от входа.
В вестибюле Фима вручил свой партбилет младшему сержанту милиции, стоящему за небольшим бюро. Пока сержант изучал его документы, Фима оглядывал пустой, будто вымерший первый этаж.
– Все ушли на фронт? – спросил он у милиционера.
– Чего? – не понял страж.
– Да картинка такая есть, – махнул рукой Фима. – «Райком закрыт. Все ушли на фронт».
– Не-а, – отозвался сержант, протягивая Фиме обратно партбилет, – мы не закрыты. Работаем! Вам, папаша, на третий этаж, в 311-ю комнату. – И, сочувственно посмотрев на посетителя, добавил: – Лифта нету!
Пока Фима шагал по вестибюлю, сержант, провожая его взглядом, взял трубку телефона…
Наверх вела покрытая красной дорожкой парадная мраморная лестница с сохранившимися балясинами. Такая же дорожка лежала в пустом, крытом паркетом коридоре вдоль высоких дубовых дверей, за которыми, вероятно, и велась неслышимая и невидимая идеологическая работа. Поднимаясь на третий этаж, Фима понял, что имел в виду сержант, говоря о лифте. Он взбирался по лестнице, больше похожей на трап, ведущий из машинного отделения парохода на палубу. Такой же длинный, узкий, крутой, к тому же железный. Шаги Фимы разнеслись по всему райкому.
Здесь, на третьем этаже, пол был покрыт линолеумом, а двери кабинетов оказались самыми обычными – из ДСП. Они были без табличек, но с черными ромбиками номеров. Найдя нужный, Фима постучал.
– Заходите, товарищ Финкельштейн, – раздалось за дверью.
– Здесь не Финкельшейн, а Ахметджанов, – в закрытую дверь сообщил Фима.
– Ахметджанова Анияз – ваша последняя жена, – сообщила дверь, – а ваша настоящая фамилия, товарищ Порошенко, Баймухамедов, Шопенгауэр, Адамс и Нетребко, – Финкельштейн Ефим Абрамович.
Фима внимательно все выслушал, после чего вошел в помещение.
В маленьком кабинете за письменным столом сидел вчерашний ясноглазый комсомолец.
– Инструктор райкома Свинаренко, – объявил он, не протягивая руки, не предложив сесть и не поднимая глаз от бумаг. – Ну что ж, папаша, домой к сионистам потянуло?
Фима скривил лицо.
– Вот вы пишете в своем заявлении, что просите не исключать вас из членов КПСС, оставить вам партийный билет… Вы, что же, папаша, так до сих пор устава партии не читали?
– Ты, Свинаренко, еврей?
Инструктор вздрогнул и осевшим голоском спросил:
– Почему? – что прозвучало как «окстись!»
– А чего это ты меня папашей называешь, может, ты мой сынок? Так я вроде твою маму не …бывал? Если только она рядом со мной в соседнем лагере не парилась.
Инструктор покрылся пятнами и фальцетом пронзительно просвистел:
– Вон отсюда, сионистская сволочь!
– Ты, Свинаренко, не только мудак, – спокойно констатировал Фима, – но и неуч. Сионисты как раз те, кто против, чтобы евреи кучковались в одном месте. Их Бог, считают они, не зря по свету евреев разбросал. А то, что ты скрыл от партии свое происхождение, я сообщу в контрольные органы.
